Prom Queen

Он – лишь равнодушие, пустой взгляд через стекло. Он только звук тихого дыхания, что окутывает все пространство целиком, сжирая воздух. Он долгий свист чайника где-то снизу, такой далёкий, что почти не слышный, но достаточно раздражающий, чтобы запустить в стену вазой со свистом. Он – это закадровый голос, всегда твердящий именно то, что в запутанной голове, словно волос колтун, не разобрать. Он – пронзительные молнии, всегда выпущенные прямо в подставленный лоб, но никогда не достигающие цели. Он – лишь тусклый свет фонаря, что дают по расписанию, он неведомое расстояние до которого не дотянется заведомо короткий шнур от зарядки. Он – это все и ничего, пустота, в которой они все спят, едят и дрочат. Он не бог и не человек. Он это что-то хуже призрака и страшилки по телевизору. Он – это ты сам, он – это твоя голова, что велит тебе заткнуться, когда вновь затеваешь драку из-за таракана в супе или недостатка стирального порошка в обоссаном тобой же матраце для сна. Он всегда рядом, но никогда не накроет с головой как цунами, которого ты так ждёшь, каждое утро просыпаясь с вопросом «зачем?» и «опять?». Он – это ты, но никогда не в тебе, потому что ни тебя, ни его давным-давно нет. Это какая-то иллюзия реальности. То есть он, то нет. Он никогда не был слышащим или человечным, но среди стольких стен мог прятаться мастерски так много времени. Чуя сбился со счета, и открыл глаза. Как всегда, вокруг него один и тот же вид. – Он всегда был голосом. Фонограммой. Давно вышедшей из строя, но все равно указывающей, что делать и куда идти. А теперь. Что мне делать? Конечно, ему не ответили, в одинокой пустой палате вряд ли найдётся такой же, как он, больной, вялый, связанный по рукам и ногам, человек. Голос был сухим и почти неживым, похожим на мертвецкий холод и мерзлые руки с синим оттенком пальцев. Наверное, если бы он сейчас коснулся его носа или ладоней, в ужасе стал бы причитать сверху и укутывать во все возможные одеяла, ведь так отмерзнуть и помереть недолго, чмокнул бы в нос и финальным штрихом залез бы костлявой рукой под смирительную рубашку и, выдрав сердце, сожрал, еще бы причмокнул с удовольствием. Но его здесь нет. Никого из них двоих. Чуя может спать спокойно находясь в середине изолятора с белыми стенами и абсолютно онемевшими конечностями, но он не чувствует ни облегчения ни страха. Абсолютно ничего. — Здравствуй, Чуя,- где-то сбоку от лежащего носом в потолок овоща, раздался милый женский голос,- как ты? — Вы,- он закашлялся от сухости во рту, но даже не смог повернуть голову,- очередная галлюцинация? — Что-то между,- уклончиво ответила неизвестная,- я нахожусь в твоей голове, однако мыслю совершенно не как ты. Удивительно, не правда ли? — Ага,- поморщился Чуя, все еще сверля потолок,- я узнаю этот тембр. Откуда у меня башке психиатр? Он знал, как выглядит эта девушка, потому что она лишь плод его израненного воображения. И он знает, что она блондинка с лёгким пучком на голове и в деловом сером костюме в светло-серую полоску, и что она положила одну ногу на другую, сидя на высоком стуле подле него, выставив почти перед его носом острую шпильку чёрных туфель, будто подставляя к коже лезвие. И Чуя знал, что после его слов она невесомо усмехнулась и почти покачала головой, прикрыв серые глаза, будто глядела на нашкодившего ребёнка. Потому что она – плод его сознания. — Ну и, что ты хотела, галлюцинация? — Можно просто Коё,- Чуя почувствовал на её губах профессиональную мягкую улыбку,- а я свою цель уже назвала. — Это шутка такая?- Чуе посмеяться не удалось, он только смог немного дернуться гусеницей на полу. — Вовсе нет. Расскажи, Чуя. Расскажи все, о чем ты думал все это время. Разве тебе не надоело это вечное скитание по двум людям и вселенным, может от одной необходимо избавиться? Чуе было все равно. Прекрасное равнодушие помогло смириться с очередным ударом по его душе, ощущаемым под пристальным взором из-за тонкой оправы прямоугольных очков. Ему было плевать, но вновь говорить о нем не хотелось. Это, наверное, слишком личное. Но и эта тётка сидит сейчас не перед ним, а у него в голове. Чуя закрыл глаза и представил её образ в кабинете, что обычно бывают у людей ее профессии: светлый и довольно просторный, но не настолько, чтобы приходилось напрягать связки, чтобы услышали; мягкие кресла и диван, на котором сидит он сам, все еще в рубашке, потому что понятия не имеет, как начать опять представлять себя без неё, рядом столик с чашкой чая, около неё в блюдце три печенья; под столиком белый ковёр, ворсистый и такой же, как и под ногами у Коё, а сама она сидит с важным видом и в той же позе напротив в кресле. Наверное, там ещё должен стоять цветок, скорее орхидея или пивонии, но и фикус подойдёт; все выглядит и правда как типичный кабинет человека, выдающего себя за способность помогать людям, а не доводить их до срывов и самоубийств под видом терапии. Чуя открыл глаза, но перед собой вместо белых стен палаты увидел кофейный столик и три печенья. Его расстройство само заставило его подумать, что этот недо-сеанс действительно поможет, однако, хоть Чуя в глубине души желал бы выговориться, снаружи, точнее, все там же в его голове, просто комнаткой правее, его ждали и туда Чуя точно хотел попасть сам. Только этого не получилось. Он все не приходил, а женщина перед ним все больше выглядела реальной, как и все вокруг. Чуя мог бы тронуть все здесь, но его руки были скованны белыми тканями с кучей заклёпок, но он чувствовал, точно ощущал, что сидит на диване. — Я не буду тебя торопить, Чуя. Ты и сам знаешь, что твоё подсознание не хочет тебя выпускать от меня. Оно понимает, что там тебе будет хуже, а со мной ты сможешь жить. — Нет,- просипел Чуя а затем сорвался на крик,- нет, нет! Он дернулся в смирительной рубашке, попытался встать, но оказался, будто приклеен к дивану намертво. Чуя барахтался, кричал и упирался, но Коё глядела совершенно спокойно и сухо, будто робот. — Я уже сказала: ты сам не хочешь себя отпускать. Ты хочешь отпустить его. — Нет! Ни за что! Этот дрянной мир дал мне только одну вещь, что я действительно не хочу терять! Как ты можешь знать, что я думаю?!- он чувствовал, как по лицу не катится ни слез, ни даже капли пота. Глаза были настолько сухими, что воды там и не могло быть. — Ты мыслишь эмоциями. Настоящий Чуя Накахара всегда мыслил рационально. — Тогда я не ваш Чуя Накахара! Не твой и не свой. Пусти меня, я пойду к нему и никогда не покажусь на свет, пожалуйста! Дай мне уйти за ним,- он задыхался, будто пробежал километр, чего не случалось уже очень давно. — Ты давно сбился со времени, ты даже не хочешь возвращаться в настоящий мир, я права? — Да, черт возьми, ты права,- рявкнул Накахара и снова дернулся, безрезультатно стараясь вырваться из собственных цепких лап,- я не хочу назад. Там плохо и одиноко. И там есть он. И мне… мне просто страшно. — Думаешь, он убьет тебя? — Боюсь, я не смогу жить без него. И в голове у Чуи бесконечно забегали воспоминания, каждая секунда его нахождения в противном внешнем мире за границами психдиспансера, что помнил он наизусть. Если бы он ел, его бы стошнило, если бы его руки были свободны, он бы разодрал себе лицо и выколол глаза, только бы видеть лишь черноту, если бы было возможно, он бы сделал себе лоботомию, только бы навсегда выудить из головы то, что произошло. Если бы он мог, давно бы уже заставил себя умереть, каждое утро он думал лишь об этом, но потом приходила вторая мысль. Та самая, что держала его на земле вдалеке от внешнего мира и людских осуждающих глаз. Дазай Осаму. — Скажи, Чуя,- вновь раздался голос, пытавшийся быть мягким, но это сознание Чуи, потому даже самое нежное имело внутри стальной привкус,- я вижу, что то, что на самом деле случилось, вертится на языке. — Ты ведь,- его голос неожиданно стал тише и смиренней,- и так все знаешь. — Если слова не произносить так часто, как этого требует душа, они гниют на языке,- Коё чуть повела плечами. Она будто не моргала, смотрела точно в душу, откуда и вылезла. Но стискивать зубы Чуя устал. Он не знал, как долго это делал, однако ещё раз глянув вокруг себя, на свои завязанные за спиной руки, будто кандалами, берущими начало где-то в аду, и на Коё, понял, что сейчас он стал в два раза моложе своих лет. Словно маленький мальчик он сидел и с болезненным отчаянием смотрел на врача, хоть и был уверен, что внутри имеет лишь пустоту. А врач сидит, видит его насквозь и только ждёт подтверждения своей догадки. Тогда, раз уж это его голова, он оставит здесь все и постарается навсегда забыть, запереть в тёмный чулан человека, что сломал его жизнь. Но Дазай должен остаться с ним. Что бы ни случилось. — Это произошло в сентябре девяносто седьмого. Седьмого сентября в семь утра.