High on You

[Саймон Райли] В первый раз я нахожу его в третьем часу ночи. Я люблю ночные обходы. База в это время — идеальный механизм: замерший, предсказуемый, очищенный от лишнего шума. Только гул вентиляции в пустых коридорах и тяжелое, размеренное эхо моих шагов. Дверь в комнату отдыха приоткрыта — и я заглядываю внутрь. Свет выключен, окна закрыты, уличный фонарь вырывает из темноты бледный прямоугольник. Кто-то сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Я включаю фонарик и направляю луч на нарушителя. Мактавиш. Он закинул голову, смотрит в потолок и улыбается, как будто увидел там что-то смешное. Я подхожу ближе, свет скользит по его лицу, и у меня внутри все холодеет. Зрачки. Они не просто расширены — они сожрали радужку, оставив вместо синих глаз два бездонных нефтяных провала. Они лихорадочно блестят, но взгляд плывет, не способный ни за что зацепиться. Внутри у меня все обрывается. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Я вырос с этим взглядом. Отец смотрел так, когда возвращался домой после очередной дозы. Перед тем как начать орать, крушить мебель или просто отрубиться посреди кухни. Гнев вскипает мгновенно, перемешиваясь с холодным разочарованием. Твою мать. Твою мать, Мактавиш. Он медленно поворачивает голову — плавно, будто движется в другой реальности, где время течет иначе. Смотрит на меня. Сквозь меня. А потом его лицо меняется. — Эл-ти, — выдыхает он с улыбкой. — Ты такой… четкий, Джон тянет ко мне руку, хочет дотронуться. Я отступаю на шаг. — У тебя края не размыты. Совсем. Почему у тебя края не размыты? — Какого хрена ты творишь? — рычу я. — Вставай! Живо! Он продолжает лыбиться мне, как идиот, и не двигается. Просто сидит и тянется, как ребенок, абсолютно уверенный, что его поднимут. Потому что взрослые всегда поднимают упавших детей. Я выдыхаю сквозь зубы, наклоняюсь, хватаю его под мышки и дергаю вверх. Джон почти не помогает, ноги подкашиваются, он повисает на мне всей своей тренированной тушей и тихо смеется. — Поймал, — бормочет мне в шею. — Поймал, поймал. — Заткнись. От Мактавиша воняет. Сладкой химией, дешевым счастьем из блистера. Этот запах въедается в ноздри, оседает на языке, и меня подташнивает. Нельзя, чтобы кто-то увидел его таким. — Идти можешь? — спрашиваю я, встряхивая его. Он не отвечает. Только трется щекой о мое плечо и громко вздыхает. В его комнату нельзя — там еще трое сержантов. Объяснять, почему их сосед не стоит на ногах в три часа ночи — это не та беседа, которую я хочу вести. Да и пока я буду укладывать Мактавиша, он перебудит весь этаж. Остается только один вариант. Я тащу его к себе. По пути Джон пытается петь — тихо, неразборчиво, мурлычет что-то себе под нос. Я зажимаю ему рот на полсекунды, и он облизывает мою ладонь. Я отдергиваю руку, как от оголенного провода, а он снова тихо смеется. — Ты вкусный, — сообщает доверительно мне на ухо, словно государственную тайну. В моей комнате темно и тесно. Я завожу его внутрь, закрываю дверь и включаю лампу над столом. — Садись, — толкаю его в сторону койки. Но Джон не садится. Его качает, он едва держит равновесие, но замирает посреди комнаты, крутя головой. Он разглядывает мои голые стены и скудную обстановку с открытым ртом, будто попал в сокровищницу. А потом его блуждающий взгляд снова находит меня. И он делает шаг. Потом еще один. Сокращает дистанцию, пока между нами не остается только спертый, тяжелый воздух. — Сай-мон, — он пробует мое имя на вкус, растягивая каждый слог, перекатывая его на языке, как леденец. — Ты светишься. Ты знаешь? Ты всегда светишься. А в маске вообще как ангел. Злой ангел. — Что ты несешь, Мактавиш? — Светишься, — упрямо повторяет он. Поднимает руку к моему лицу. Я перехватываю его запястье, но он даже не пытается вырваться. Просто смотрит на мои пальцы на своей руке, потом снова в глаза. — Почему ты всегда прячешься? Он поднимает вторую руку и касается моей балаклавы. Проводит пальцами по закрытой тканью щеке. Я должен оттолкнуть его. Должен рявкнуть, чтобы он прекратил, собрался, пришел, блядь, в себя. Должен, должен, должен. Но я стою как вкопанный, чувствуя, как его пальцы скользят вниз, к шее, туда, где балаклава заканчивается и начинается живое. — Не надо, — выдавливаю я, но голос звучит хрипло и неубедительно. Джон не слушает. Касается кожи — и меня продирает разрядом тока. Теплые. У него чертовски теплые пальцы. Он медленно гладит открытую полоску шеи над воротником. Я пытаюсь отвести его руку, усадить его на койку, но он цепляется за меня. Хватается за форму на груди и держит. — Не уходи, элти, — шепчет он, и в его голосе внезапно прорезается такая безнадега, что мне становится нечем дышать. — Пожалуйста. Тут слишком… просторно. Я потеряюсь, если ты уйдешь. Обещай, что не бросишь меня здесь одного. Просторно? В этой бетонной коробке два на два метра? Я смотрю на него и понимаю — его «просторно» где-то глубоко внутри, под черепом. Там, где сейчас, наверное, зияет пустота размером с космос. Я замираю. Позволяю ему держаться за меня. Позволяю прижаться лбом к моей груди и дышать. — Джонни… Я сам не замечаю, как это слетает с губ. Я никогда не называю его так. Никогда не смею произнести то, что рвется с языка, из глотки, из самого нутра. — Джонни… — эхом выдыхает он. И сползает вниз. Я не сразу понимаю, что он делает. Опускается на колени — прямо на твердый пол — и оказывается передо мной. Смотрит на мои штаны. Туда, где уже поздно что-то скрывать, потому что член встал, едва он коснулся моей шеи, и теперь разрывается от желания, до боли натягивая ткань. Он кладет ладонь на мой пах — и я с трудом сдерживаю жалкий скулеж. Мое тело больше не слушается. Потому что его рука гладит меня через одежду, и это настолько неправильно, настолько за гранью всего, что я просто проваливаюсь в этот момент. Я хотел этого так долго, так безнадежно глубоко зарывал эту нужду в землю, что сейчас, когда он сам выкапывает ее — голыми руками, под кайфом — я просто не могу пошевелиться. Его пальцы уже возятся с ремнем, расстегивают пряжку, тянут вниз молнию. Останови это, Райли! Немедленно! Сейчас! Но он уже запускает руку мне в штаны, обхватывает ладонью, и слова застревают в глотке комом. У него горячая рука. Обжигающая. Он вытаскивает член, смотрит на него, как на чудо — и наклоняется. Его рот. Горячий, влажный, невыносимо тесный рот. У меня подкашиваются ноги. Я упираюсь рукой в стену, потому что иначе упаду. Потому что этот рот — ад и рай одновременно. Джон берет меня настолько глубоко, насколько может, давится, отстраняется, снова насаживается. У него нет никакой техники, никакого опыта, возможно — он просто делает то, что подсказывают инстинкты. Задевает меня зубами — как же мне насрать на это. В глазах темнеет. Я сжимаю кулаки, только чтобы не схватить его за голову. Я хочу. Хочу запустить пальцы в этот дурацкий ирокез, придержать, направить, толкнуться глубже. Хочу, чтобы это никогда не кончалось. Я стою и смотрю, как сержант Мактавиш, лучший боец моего отряда, отсасывает мне посреди ночи в моей комнате, обдолбанный в хлам. Он так старается. Издает этот утробный, довольный звук, облизывает головку, снова пропускает в горло — ебучая узкая глотка сжимает меня тисками. — Джонни… — выдыхаю я. Он задирает голову, не прекращая движения. Смотрит на меня снизу вверх — глаза полны звезд, огромные зрачки вытеснили синеву к самым краям. Но эта тонкая полоска радужки светится так ярко, что я тону в ней без остатка. Я кончаю ему в рот — быстро, позорно быстро — и он глотает. Все, до последней капли. И облизывается. — Вкусный, — шепчет он. — Я знал, что ты будешь вкусный. После этого он просто сползает вбок и засыпает прямо на полу. Я смотрю на него несколько секунд. Может, минуту. Может, час — я потерял счет времени. Потом наклоняюсь, подхватываю его под мышки — Джон кажется непривычно легким, почти невесомым, лишенным той пружинистой силы, которую я привык в нем видеть. Перекладываю на койку. Он даже не просыпается. Только вздыхает и сворачивается калачиком, подтянув колени к груди — и глубже погружается в свой химический сон. Что это было? Я смотрю на него. Потом сажусь на стул и выключаю свет. Всю оставшуюся ночь я не свожу с него глаз. Слушаю его ровное, безмятежное дыхание и чувствую, как внутри меня медленно и необратимо выгорает что-то жизненно важное. Слой за слоем, нерв за нервом. Оставляя после себя не просто усталость, а стерильную, выжженную пустоту. Когда за окном начинает светать, я понимаю, что не сомкнул глаз ни на минуту.

***

До общей побудки остается полчаса — и я подхожу к койке. Джон сладко дрыхнет, приоткрыв рот и пуская слюни на мою подушку. Я смотрю на него — и не могу вытравить из головы воспоминание о том, как ночью эти губы сжимали тугим кольцом мой член. Встряхиваю его за плечо. — Мактавиш, подъем. Он мычит что-то нечленораздельное и пытается зарыться глубже. Я не даю ему уснуть, дергаю сильнее, и он наконец открывает глаза — синева вернулась на место, но взгляд мутный, тяжелый, нихера не понимающий. Он оглядывает комнату. Мою комнату. Мою койку, на которой лежит. Мой стол. Меня — стоящего рядом. И в его глазах — ноль узнавания. Я смотрю на него и жду. Сейчас до него дойдет. Сейчас он вспомнит, как стоял передо мной на коленях. Как брал в рот. Как глотал мою сперму. Сейчас его перекосит от ужаса и стыда, он начнет извиняться, оправдываться, умолять не разрушать его карьеру — и я не буду знать, что ему ответить, потому что сам не понимаю, что произошло этой ночью. Я готов ко всему. К истерике. К мольбам. К ненависти в его глазах. Я не готов к тому, что следует дальше. — Элти? — хрипит он сонным голосом, садясь на кровати и обхватывая голову руками. — А я чего… у тебя? Какого хрена? Я всматриваюсь в него. В его глазах нет ничего, кроме легкого недоумения и тяжелого похмелья от вчерашней дряни — внутри меня что-то срывается и летит в пропасть. Нихера. Он нихера не помнит. Облегчение накрывает липкой волной — и тут же отступает, схлопывается, оставляя после себя горький осадок. Разочарование. Такое едкое, что сводит скулы. Такое острое, что хочется врезать ему — чтобы хоть как-то отзеркалить эту боль наружу. Значит, то, что вывернуло меня наизнанку, перепахало вдоль и поперек, для него просто стертый кадр. Он чист, а я по горло в этом дерьме. На что ты рассчитывал, Райли? Что он признается тебе — отмороженному ублюдку в балаклаве — в любви? Что после этого все изменится? Нихуя не изменится. — Это я хотел бы у тебя спросить, — я чеканю слова, вкладывая в них всю свою злость. — Ты припер на базу наркоту, Мактавиш. Вмазался как последний конченый торчок. Я нашел тебя на полу в комнате отдыха — ты пускал слюни на пол и не мог связать двух слов. Джон замирает, синева в его глазах стекленеет, из них уходит жизнь — а на ее место приходит боль. Он опускает голову, упираясь лбом в ладони. — Прости, Саймон… — шепчет он. — Черт. Я не хотел. — Ты не хотел? Ты таблетки с конфетами перепутал? Ты, блядь, офицер SAS, Джон. А если бы тебя нашел не я? Ты хоть понимаешь, что это гребаное увольнение и волчий билет? — Я знаю! — он вскидывает голову. — Знаю, элти. Но я не могу спать. Я… я не могу заставить их замолчать. Гари, Кайл… Они мне снятся. Каждую ночь. Стоят у кровати. Кричат. Зовут меня. Я вижу, как Газа разносит на куски, как Роуч тянет ко мне руку, а я не могу помочь… Днем вроде нормально, а ночью… опять… Его голос дрожит, и это бьёт меня под дых сильнее, чем я ожидал. Гнев внутри медленно оседает, как пыль после взрыва. Гэррик и Сандерсон. Мы потеряли их на последней миссии, две недели назад. Я сам вижу их во сне, но я привык жить на кладбище. Джон — нет. Джон еще живой. — Я просто хотел, чтобы в голове стало тише, — продолжает он. — Чтобы они перестали кричать. Решил попробовать. Думал, один раз, одна ночь — и станет полегче. Клянусь, элти, это больше не повторится. Это была ошибка. Чудовищная ошибка. Ты даже не представляешь, насколько чудовищная. Я заставляю себя отвернуться. Мой контроль висит на честном слове. — Вставай и проваливай к себе, пока коридоры пустые, — бросаю я через плечо. — Приведи себя в божеский вид. Чтобы через час я видел на плацу бойца, а не эту развалину. Он вскакивает, пошатываясь. — Спасибо, Саймон. Я… — Иди, — обрываю я его. — И лучше бы это действительно не повторилось, Мактавиш. Иначе я лично устрою тебе промывание мозгов. Через задницу. Понял? — Так точно. Джон кивает, быстро шмыгает за дверь и исчезает в коридоре. Я остаюсь один в пустой комнате. Сажусь на койку, где еще сохранилось тепло его тела, и смотрю на свои руки. Они дрожат так, словно я сам только что слез с иглы.

***

Во второй раз я нахожу его через тринадцать дней. Он сидит на том же месте, прислонившись спиной к стене и раскинув ноги. Та же поза человека, окончательно сдавшегося гравитации. Та же бессмысленная улыбка. Те же бездонные глаза — два черных солнца, поглотивших все небо. Я останавливаюсь на пороге. Тринадцать дней я убеждал себя, что это была случайность, единичный сбой. Худшая в моей жизни ошибка, которую мы оба благополучно похороним. Джон — в провале своей памяти, я — в могиле своей совести. Я проверял эту комнату на каждом ночном дежурстве — Пусть там будет пусто. Пусть он спит в своей койке. Пусть он окажется сильнее этой дряни. — и выдыхал с облегчением, когда находил ее пустой. Тринадцать дней я врал себе, что выдыхаю с облегчением. — Эл-ти, — улыбается Джон, увидев меня. В его голосе столько искренней, незаслуженной радости, что мне становится физически больно. — Я так боялся, что ты не придешь. Будешь ругаться? Я должен ругаться. Должен вызвать дежурного, медиков, написать рапорт, сделать хоть что-то что остановит это безумие, пока оно не зашло слишком далеко. Что угодно, только не это. Не шаг вперед. Я опускаюсь на корточки рядом с ним — и это самое неправильное решение в моей жизни. Потому что теперь мы на одном уровне. Теперь я не сверху, не лейтенант, не командир. Я просто мужчина, который сидит на полу рядом с парнем, от которого у него сносит крышу. Джон тянется к моему лицу. Его рука в воздухе дрожит, описывая неверные круги, пока не касается балаклавы. Он гладит чертову ткань так нежно, будто тончайший шелк. Это прикосновение выворачивает меня наизнанку, сдирает кожу живьем. Я не шевелюсь. Я — статуя, застывшая в собственном ужасе. — Она помогает, Сай? Помогает спрятаться? — спрашивает он, очерчивая пальцами нарисованную челюсть. — Да, Джонни, — отвечаю я тихо. — Помогает. Он улыбается мне. — Я тоже прячусь. Только тсс… — он прикладывает палец к губам, глаза-озера смотрят на меня с мольбой. — Не говори никому. Моего убежища нет на картах. — Ты обещал, Мактавиш, — говорю я. Голос звучит чуждо, хрипло, будто я не разговаривал все эти тринадцать гребаных дней. — Ты сказал, что это не повторится. — Я соврал, — легко признается Джон. Он виновато улыбается, и эта улыбка — самая разбитая вещь изо всех, что я видел на войне. — Они преследуют меня там, — он неопределенно машет рукой в сторону окна. — А здесь их нет. Здесь пусто. Здесь так пусто и темно, Сай… Джон смотрит куда-то сквозь меня, и на секунду мне кажется, что я вижу этот его мир: бесконечную чёрную пустоту, в которой нет ничего, кроме теней погибших друзей. — Но ты… ты светишься, — его взгляд снова фокусируется на мне, и в нем вспыхивает фанатичный блеск. — Сегодня еще ярче. От тебя искры летят, Сай. Как от бенгальского огня. Если я коснусь… я сгорю? Можно мне сгореть? Я стаскиваю перчатку и ловлю его руку — перехватываю ладонь, и Джон сразу же переплетает свои пальцы с моими. Он издает короткий восторженный звук — и я чувствую, как меня ведет, будто я сам под кайфом. Будто это мне вкололи дозу его присутствия прямо в вену, и теперь она шипит в крови. — Совсем как настоящий, — улыбается он. — Я настоящий, Джонни, — подтверждаю я. — Холодный, — добавляет он задумчиво, поглаживая мою кожу. — Нет, не холодный. Прохладный. Приятно. А я горячий? — Ты горячий. Мактавиш довольно улыбается и сжимает мои пальцы. — Хорошо. Значит, я тебя согрею. Я закрываю глаза на секунду. Это слишком. Слишком много слов, которых я не имею права слышать, и слишком много нежности, которую я краду у человека, потерявшего связь с реальностью. Я — вор. Я мародер, грабящий его больной, сияющий мир. — Вставай, сержант, — хриплю я. — На полу холодно. Поднимаю его. Он послушный, мягкий, как воск, доверчиво льнет к моему боку. От него пахнет все той же сладкой душной химией. Я довожу его до дивана, усаживаю, но он не отпускает мою руку. Держит крепко, хватается, как утопающий за обломки корабля. — Мне снилось… — он облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, и мой взгляд намертво прикипает к его рту. — Мне снилось, что я пробовал свет на вкус. Он был густой… и соленый. Такой… вкусный. Я стою перед ним — и внутри у меня все рвется в клочья. Он помнит. Помнит все, что было. — Можно мне еще раз? — спрашивает он. — Можно мне тебя попробовать, Саймон? Сколько ты сопротивлялся, Райли? Секунду? Долю секунды? — Да, — выдавливаю я едва слышно. Я ненавижу себя за этот шёпот. За то, как легко он соскальзывает с губ. За то, что в глубине души я только этого и ждал все тринадцать дней. Когда он достает мой член, его зрачки расширяются еще сильнее, если это вообще возможно. Он берет меня в рот — медленно, жадно, прикрывая глаза от наслаждения. Я стою перед ним, чувствуя, как реальность окончательно дает трещину и плывет. Мне не за что держаться в этом зыбком мире, кроме его головы. Я накрываю ладонью его затылок — если не сделаю этого, просто рухну на пол. Пальцы зарываются в жесткий, колючий ирокез, и Джон тут же начинает двигаться, ластясь под моей рукой, как преданный пес. Я глажу его по голове — и это до безумия, до тошноты неправильно. Мой член то полностью исчезает у него во рту, то снова появляется — и я думаю, что если сейчас сюда кто-то зайдет, мне плевать. Если меня вышвырнут из армии — плевать. Если завтра я сдохну на задании — хотя бы это у меня было. Дважды. Он берет до предела, пытаясь достать языком до яиц. Его горло судорожно сокращается, обхватывая меня живыми, горячими тисками, разрывая на атомы. Я запрокидываю голову и беззвучно кричу в потолок. Мактавиш сжимается от рвотного рефлекса и выпускает меня, ловя ртом воздух — но тут же берет снова с исступленной, мазохистской потребностью. Я не понимаю, зачем он это делает. Что это за безумное желание — дарить мне удовольствие, не получая ничего в ответ? Это не секс. Это какая-то извращенная форма причастия. Я чувствую, как он жадно впитывает меня, как он цепляется за меня, как будто я — якорь в бескрайнем океане его трипа. Я не могу спросить. Я просто позволяю ему это. Кормлю его собой, потому что я такой же конченый наркоман — я подсел на то, как он на меня смотрит, когда не помнит, кто он такой. Когда не помнит, кто я такой. Я кончаю, стиснув зубы до скрипа, чтобы не закричать от этой невыносимой, ублюдской смеси запредельного кайфа и такого черного отвращения к себе, от которого хочется вскрыть грудную клетку и выскрести все, что там осталось. Джон отстраняется, слизывая каплю с губ, и тут же обхватывает мои бедра руками, как будто пытается удержать. Как будто думает, что я сейчас сбегу. Он прижимается щекой к грубой ткани моих штанов. Сильный, надежный сержант Мактавиш сейчас выглядит как сломанная игрушка. — Когда ты придёшь в следующий раз? — спрашивает он сонно. Я молчу. Потому что правильный ответ — никогда. Потому что это должно прекратиться здесь и сейчас. Потому что я офицер, а он сержант. Потому что он под кайфом, а я пользуюсь этим. Это пиздец, полный, абсолютный, беспросветный пиздец, и если у меня осталась хоть капля совести, я должен уйти — и больше никогда не возвращаться. Но внутри уже прорастает что-то темное — грязное и липкое. Оно опутывает внутренности, сдавливает горло, не дает дышать. — Элти? — он поднимает голову, смотрит на меня снизу. — Ты придёшь? Я открываю рот, чтобы соврать, но правда вырывается сама, лишая меня последнего шанса на спасение: — В четверг. У меня дежурство в четверг, Джонни. — В четверг… — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Я буду ждать. Он засыпает почти мгновенно, прямо так — обнимая мои ноги. Я осторожно высвобождаюсь, укладываю его поудобнее на узком диване, накрываю пледом. И ухожу, не оборачиваясь. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Член все еще ноет от недавней разрядки. В голове пульсирует: четвергчетвергчетверг. Я ненавижу себя. Я люблю его. Я хочу, чтобы это прекратилось. Я умру, если это закончится.

***

В четверг я нахожу его там же. И все повторяется. В четверг. В воскресенье. В следующую среду. Я живу от дежурства до дежурства. От темноты до темноты. От его губ на моем члене до его головы на моих коленях, когда он засыпает, обнимая меня, как плюшевого медведя. Это становится нашим ритмом. Нашим уродливым, искаженным графиком. Я перестал надеяться, что не найду его. Я больше не проверяю комнату отдыха с замиранием сердца — я знаю, что он там. Он всегда там. Я иду туда, как на казнь, которая одновременно — мое единственное спасение. Дни между встречами превращаются в бесконечную пытку контрастом и его равнодушием. При свете солнца Мактавиш — безупречный сержант. Он шутит с парнями в тире, докладывает мне о состоянии боеприпасов, кивает в коридоре с привычной, легкой полуулыбкой. В его глазах — лед и ясность. Никаких расширенных зрачков. Никакого света. Никакого Саймона. Я смотрю на него во время брифингов и чувствую, как внутри меня закипает яд. Я подозреваю его. Каждой клеткой своего тела я чувствую, что он все помнит. Нельзя договариваться о встрече и приходить на нее, если твоя память — чистый лист. Он помнит мои руки на своем затылке. Помнит, как глотал мою сперму. Но делает вид, что ничего не было. Потому что настоящему, трезвому Джону Мактавишу я не нужен. Ему не сдался сломанный лейтенант, мертвец в маске с кладбищем вместо души. Ему нужен не Саймон Райли — пустой, холодный, бесполезный кусок мяса — а «светящийся элти», якорь, галлюцинация, порожденная химией в его крови. Кто-то, кто поможет не сдохнуть от горя в пустом мире его ебучего трипа. В обычной жизни я не могу дать ему нихера. И только в этой душной темноте комнаты отдыха, под действием его таблеток, я внезапно обретаю резкость, становлюсь «четким». Это чудовищно. Понимать, что тебя хотят — только когда перестают соображать, кто ты на самом деле. Что тобой дорожат — только в мире, где нет места реальности. Что ты существуешь для него — лишь в промежутке между таблеткой и отключкой. Каждый день я жру себя заживо. Я должен прекратить это. Я должен за шкирку притащить его к Прайсу или к психологам, швырнуть на стол эти проклятые таблетки и потребовать, чтобы его вылечили. Чтобы кто-то, у кого есть ебучий диплом мозгоправа, помог ему пережить смерть Газа и Роуча. Потому что то, что делаю я — не помощь. Это медленное самоубийство, в котором я держу его за руку. Я должен — но я молчу. Кто я такой, чтобы говорить о терапии? Я сам — ходячий посттравматический синдром в балаклаве. Я не верю, что слова могут починить то, что взорвано вдребезги. Но самая позорная, самая гнусная правда в том, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Стоит мне представить ночь, в которой его не будет в той комнате — и внутри всё обрывается. Проваливается куда-то в бездну, из которой нет возврата. Пустота, которую я так тщательно выращивал в себе годами, утрамбовывал, поливал безразличием, удобрял потерями — эта пустота вдруг начинает кричать. Требовать заполнения. Требовать его. Света в его бездонных, расширенных зрачках. Его рук на моём лице. Его губ на моём члене. Его шёпота: «Саймон, ты светишься». Если он протрезвеет, если он вылечится — он больше никогда не опустится передо мной на колени. Он больше не посмотрит на меня так, будто я — его бог и его последняя надежда. Он уйдет. И я останусь в своей темноте один. Каждый раз, подходя к двери комнаты отдыха, я клянусь себе: «Сегодня всё. Сегодня я это закончу. Сегодня я сдам его Прайсу». Но дверь открывается, и Джонни — мой Джонни — тянется ко мне. Его пальцы снова гладят мою балаклаву, он шепчет, как ему страшно в пустоте, и я сдаюсь. Снова и снова. Я позволяю ему расстегивать мои штаны, позволяю его горячему рту забирать мою волю. Каждый раз после — я ненавижу себя. Каждый раз до — я мечтаю об этом. Цикл. Замкнутый круг. Петля, которая затягивается на шее. Я чувствую, как становлюсь частью его зависимости. Он подсел на таблетки, на эту дрянь, которая дарит ему пустоту вместо кошмаров и меня — вместо реальности. А я подсел на него — на этого обдолбанного, ласкового Джонни, который под кайфом делает со мной то, о чем трезвый Мактавиш никогда бы даже не помыслил. И я умираю внутри каждый раз, когда кончаю ему на язык, потому что знаю — завтра он снова посмотрит на меня как на незнакомца. Саймон Райли, сраный наркоман. Жалкое подобие мужчины, который пользуется беспомощным состоянием подчиненного, чтобы урвать кусок тепла. Я — его якорь, а он — моя доза. И мы оба медленно идём ко дну.

***

[Джон Мактавиш] Внутри моей головы — гребаный кисель. Сладкий, тягучий, переливающийся неоном состав, в котором медленно и безвозвратно тонут обломки реальности. Тело собрано из битого стекла, и каждое движение, каждый вдох отзывается в костях хрустальным звоном. Я сижу на полу, вжимаясь лопатками в холодный бетон, и чувствую, как приход ласково берет меня за горло. Стены комнаты отдыха начинают дышать — медленно, глубоко, в такт моему сердцу — и разъезжаются в стороны, обнажая черное ничто. Потолок улетает куда-то в стратосферу, над головой разверзается бездна, и становится… просторно. Пиздец как просторно. Сначала всегда страшно. Потому что проваливаешься в эту пустоту — а она бесконечная, блядь, как космос. Она раздвигает горизонты, раздвигает ребра, вытряхивает меня из собственной кожи — и я остаюсь один в целом мире, где нет ничего, кроме этой бархатной темноты и моего дрожащего голого «я». Я закрываю глаза — и тут же распахиваю их обратно, до боли, до рези. Мне нельзя проваливаться слишком глубоко. Нельзя позволить этой пустоте сожрать меня раньше времени, иначе я пропущу самое главное. Я не услышу его шагов. Сердце в груди начинает колотиться как запертая в клетке птица — быстро-быстро, мелко, чечетку бьет. В животе предвкушение сворачивается тугим, горячим узлом, от которого тянет в паху. Я превращаюсь в один большой, оголенный нерв — вслушиваюсь в тишину, выуживая из нее звук. Единственный звук, ради которого стоит еще разок вдохнуть. Шаги. Он придет. Он всегда приходит. Мое безумие работает как швейцарские часы — пунктуально и безжалостно. Каждый раз он называет мне дату, которую я выцарапываю в памяти, как самый важный день в жизни. Каждый грёбаный раз, когда я подыхаю от страха, что прошлая встреча была последней, — он открывает дверь и заходит в мою темноту. Мой Саймон. Мой ненастоящий, выдуманный, сотканный из химического бреда и чистого отчаяния лейтенант. Мой личный сияющий пиздец. В первый раз я словил его в ту ночь, когда окончательно решил, что с меня, блядь, хватит. Гэррик и Сандерсон не давали спать. Не давали дышать. Не давали жить — они стояли по углам, в самой густой тени, и смотрели, смотрели, смотрели своими мёртвыми глазами и тянули ко мне обгоревшие, обглоданные огнем культи. Они орали так громко, что я готов был вышибить себе мозги, лишь бы наступила тишина. Ты жив, а мы нет. Ты здесь, а мы там. Почему ты, Джон? Почему не ты? Я перестал нормально спать где-то после третьей ночи. Просто лежал с открытыми глазами и считал удары сердца, надеясь, что к утру этот чертов мотор просто разучится биться. А потом я закинулся этой дрянью. Думал — просто спрячусь. Свернусь калачиком в какой-нибудь темной щели своего сознания, где меня не достанут. Получилось лучше, чем я мог мечтать. Мир схлопнулся, а потом взорвался, превратившись в огромную, ледяную и абсолютно пустую бесконечность. Космос без единой звезды. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Никто и никогда не нашел бы меня здесь. Никто, кроме Призрака. Какого хера он приперся в комнату отдыха в три ночи? По закону подлости, не иначе. Нашел меня — пускающего слюни, обдолбанного в хлам — и потащил в свою каморку. Наверное, хотел прикопать по-тихому, чтобы не было скандала на всю базу. А я… а я словил глюк. Самый лучший, самый чистый глюк в моей долбаной жизни. Он светился. Сука, он сиял так, что у меня выжигало сетчатку. Как будто под этой его костлявой маской горел ядерный реактор, который я никогда не видел при свете солнца. Он был единственной четкой вещью во всей этой размытой, текучей вселенной. Резкий. Яркий. По-настоящему живой среди теней. И я уцепился за него. Руками, зубами, губами — всем, чем мог. Я вцепился в этот безумный, ослепительный свет, горящий посреди тьмы. Долбаный Саймон Райли. Даже в моем персональном аду, который я заботливо выстроил из горсти дешевых таблеток, ты умудряешься быть самым реальным. В обычной жизни я боюсь его до усрачки. Не в смысле, что он страшный — хотя череп на лице, конечно, добавляет перчинки. Я боюсь подойти. Боюсь ляпнуть что-то не то. Боюсь, что он заглянет в мои глаза и увидит в них то, чего там быть не должно. Потому что в них — всё. Я схожу по нему с ума уже хер знает сколько. Так сильно, что порой хочется просто выть на луну, потому что у блядского этого чувства никогда не было ни малейшего шанса на жизнь. Саймон Райли — он же за забором. Колючая проволока под напряжением, таблички «не влезай — убьет», ледяной взгляд профессионального мясника и устав вместо сердца. Подойти к нему с этим дебильным «я тебя люблю» — это как с ножом на танк. Глупо, фатально и совершенно бесполезно. Если я признаюсь — всё рухнет к херам. Служба, уважение, с таким трудом выцарапанное мной крошечное подобие дружбы. Он просто захлопнет люк, и я потеряю даже возможность дышать с ним одним воздухом. Влюбиться в собственного лейтенанта — отличная идея, Мактавиш. Просто, сука, блестящая. Поэтому мне пришлось похоронить все это дерьмо поглубже, забить под ребра, засыпать землей, утрамбовать, поставить табличку: «Не беспокоить, труп внутри». А потом появился Этот. Светящийся. Четкий, как картинка в 4К, когда вся остальная реальность вокруг — ебучее пиксельное месиво. Он так похож на настоящего. Те же скупые жесты. Та же проклятая манера молчать там, где нормальный человек бы что-то сказал. Тот же взгляд — тяжёлый, внимательный, пробивающий насквозь. Но этот не отталкивает. Он подходит сам. Он смотрит. Он позволяет мне гладить свою дурацкую маску, переплетать пальцы, позволяет… делать то, о чём настоящий Саймон никогда не узнает. Этот Саймон — мой. Моя отчаянная, изгрызенная болью нужда, которая пустила корни в этот химический бред. Мой маленький, обдолбанный, незаконный рай. Я быстро просек фишку: таблетки не только затыкают пасти мертвецам. Они дарят мне Его. Гоуста, который не против. Гоуста, который назначает мне свидания. И я жду их, как гребаный Хатико, считаю часы в этом шумном, вонючем реальном мире, чтобы скорее сбежать в пустоту, где есть только Свет. Я знаю, что это не он, я врубаюсь — еще не все мозги выжгло. Настоящий Райли сейчас дрыхнет или точит свои обожаемые ножи, и ему глубоко насрать на сержанта Мактавиша. Настоящий Райли никогда бы не позволил мне взять себя в рот. Никогда бы не называл меня Джонни этим своим надтреснутым, хриплым голосом. Настоящий Райли никогда не даст мне даже крошки того, что этот швыряет пригоршнями. Поэтому я выдумал его сам. Я слишком долго смотрел ему в спину на выходах, слишком много думал о нем перед сном — и мой мозг наконец выдал мне идеальную заплатку на дыру, оставленную Роучем и Газом. Я сам придумал этот свет, исходящий от его кожи. Сам придумал, что его член идеально ложится мне в глотку. Я сам назначил себе встречу на сегодня. И я сижу. И я жду. Пустота вокруг сгущается, наливается чернильной густотой, и меня начинает потихоньку сносить течением. Я вцепляюсь в ножку стула — единственное, что еще держится за эту реальность. Становится немного прохладно. Странно, потому что здесь всегда жарко. Всегда душно. Я всегда горю тут. Наверное, кто-то выбил окна. Или я просто вылетел в открытый космос. Я прислушиваюсь. Тишина. Где же ты, элти? Приходи поскорее, пока я совсем не растворился… Потом — откуда-то из-за края вселенной — шаги. Тяжелые, размеренные, вбивающие сваи в мой разрушающийся мир. Самые правильные шаги на свете. Те самые, под которые сердце подпрыгивает к горлу и застревает там колючим, коченеющим комом. Я замираю. Боюсь дышать, боюсь моргнуть, боюсь спугнуть этот момент. Весь превращаюсь в одно сплошное ожидание. Дверь открывается, и в комнату заходит Сияние. — Саймон… Ты пришел. Мой хороший… Я тянусь к нему сквозь густое ничего — и вдруг понимаю, что их двое. Два огромных, четких, вырезанных из реальности хирургическим скальпелем силуэта, и света от них столько, что можно ослепнуть. — Ого… — выдыхаю я и тихо, радостно смеюсь. — Ты сегодня с подкреплением, элти? Решил взять меня числом? Два Саймона наклоняются надо мной, заслоняя собой остатки мира. Один гладит меня по голове, другой берёт мою руку в свою. У него очень теплая ладонь сегодня. Очень-очень теплая. — Джонни, — говорят они одновременно. Мне так нравится, когда он называет меня Джонни. Никто другой не зовёт. Только он. Мой любимый глюк. У него голос густой, как патока, соленый, как море. Я слышу его будто из-под толщи воды, но это не кажется мне странным. Под водой тоже бывает хорошо. — Дыши, Джонни. Я дышу. Чего вы так орете, парни? Я же дышу вами. Я впитываю вас порами кожи, я пью этот свет. Разве этого мало? Один из них стягивает балаклаву. И я вижу его лицо. Господи Иисусе и все святые угодники, какой же он красивый. Я же всегда знал. Нутром чуял, что под этой жуткой тряпкой прячется что-то запредельное. Невозможно иметь такие глаза и такие руки, и не быть красивым. Но чтобы настолько… — Вот это да… — шепчу я, разглядывая его жадно, не моргая, боясь потерять хоть секунду. — А у меня, оказывается, охренительный вкус. Кто бы мог подумать, Мактавиш. Ты эстет. Смотрю на него и захлебываюсь. Эти скулы. Эти сухие тонкие губы. Шрам этот — как золотая нить в японской вазе. Сварной шов, которым Боженька соединил две половинки его лица, чтобы оно не развалилось от всей той боли, что он носит в себе. Его глаза — темно-карие, как крепкий кофе, теплые и ледяные одновременно. Но почему они такие… встревоженные? В них плещется такой ужас, что мне хочется его обнять. Почему ты дергаешься, Сай? Это же просто сон. Лучший сон в моей жизни. Они — оба моих Саймона — становятся ярче. Сияние начинает гудеть, вибрировать в костях, вытесняя из комнаты остатки воздуха. И тут тот, который без балаклавы, наклоняется ко мне. Ближе. Еще ближе. Я перестаю дышать, перестаю существовать, превращаюсь в одну большую точку ожидания — и вдруг его губы прижимаются к моим. Бля-я-ядь… В голове взрывается сверхновая. Все нахер разносит в мелкую, колючую пыль — потому что я никогда… никогда, сука, даже в самом глубоком бреду не смел об этом просить. Но мой мозг сегодня щедрый. Мой мозг сегодня дарит мне весь мир. Он целует меня. Жадно, жарко, отдавая мне весь свой кислород — и я понимаю, что всю жизнь, оказывается, только этого и ждал. Чтобы он наконец меня нашел. Свет становится ослепительным. Я уже ничего не вижу за этим ревущим белым пламенем. Но я чувствую его вес на себе. Его тяжесть — такую желанную, такую правильную, такую необходимую. Он наваливается на меня всем телом, прижимает к полу, не дает улететь в эту сияющую пустоту. Я чувствую толчок — и вздрагиваю, выгибаюсь, хватаю ртом воздух. Потом ещё один. Мерные, глубокие толчки где-то в самом центре моего существа. В самой сердцевине, глубоко, куда никто и никогда не забирался — и от осознания меня просто раздирает на множество маленьких Джонни Мактавишей, счастливых до звездочек в глазах. Мы занимаемся любовью! Мы трахаемся с моим лейтенантом, с моим Саймоном — прямо здесь, на холодном полу комнаты отдыха, в темноте, которая сгорела дотла, потому что он заполнил собой всё. Вот это трип, мать твою! Это совсем не больно. Я почему-то боялся, что будет больно. Глупые, детские страхи. Здесь нет боли. Есть только он. Только его свет, который проникает в меня, толкается в самое сердце, пробивает дорогу внутрь. Он заполняет каждую клетку, каждую трещину, каждую рваную рану, которую оставили во мне война и смерть. — Не смей уходить! — слышу я его глухой голос откуда-то издалека. — Мактавиш! Не смей, слышишь меня?! — Куда я уйду, глупый… — шепчу я в ответ, пока по щекам текут слезы счастья. Как будто я могу уйти. Как будто я вообще способен идти, когда он вот так — во мне, вокруг меня, со мной. — Я наоборот… к тебе… иду. Видишь? Я весь здесь. Я чувствую, как накатывает оргазм. Самый большой, самый невероятный в моей жизни. Окончательный. Такой, после которого уже не возвращаются. Он зарождается везде сразу — в легких, в позвоночнике, в кончиках пальцев. Свет Саймона заливает меня до краев, разрывает оболочку, вытесняя остатки кислорода, остатки страха, остатки меня самого. — Я люблю тебя, Сай… — выдыхаю я в его губы. Жаль, что ты не знаешь. Сознание лопается, как мыльный пузырь, и растворяется в бесконечном, ласковом сиянии. Там, где края больше никогда не будут размыты.