Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Рождаться оказалось больно. Не образно, не философски, не в том смысле, в каком любят рассуждать, а буквально, грубо, первобытно, как если бы само существование начиналось не с вдоха, а с удара, не с крика, а с разрыва, не с жизни, а с страдания, которое впечатывается в саму основу сознания, становясь первым, самым честным уроком нового мира. Я всегда — в прошлой жизни, которую теперь можно было считать чем-то вроде сна, слишком длинного и слишком логичного, чтобы быть правдой — с лёгкой насмешкой относился к авторам, которые помещали своих героев в утробу, заставляли их там философствовать, планировать, а затем, когда приходило время рождения, щедро одаривали их способностями, которые в реальности требуют месяцев, если не лет: они сразу видели, сразу слышали, иногда даже сразу говорили, выдавая мудрость, которую взрослые персонажи слушали с благоговением, как будто перед ними не беспомощный комок мяса, а пророк, спустившийся с небес. Теперь же, когда я сам оказался в этой ситуации, вся эта красивая, удобная ложь рассыпалась, как сухая глина под ногами, обнажая под собой единственную истину — реальность не заботится о том, чтобы тебе было удобно. Сначала была боль, неясная, размытая, как фон, как что-то, что присутствует, но ещё не захватывает полностью. Потом она усилилась, сконцентрировалась, сжалась в точку. И эта точка была везде. И сразу после этого — ещё больше боли. И если попытаться описать это ощущение словами, то ни одно из них не будет достаточно точным, потому что человеческий язык не предназначен для описания того, как тебя буквально проталкивают через слишком узкое пространство, чем-то похожем на горлышко стеклянной бутылки, сжимая, выкручивая, ломая границы твоего восприятия, одновременно лишая тебя привычного тепла и выбрасывая в холод, который не просто ощущается кожей, а проникает внутрь, в самую суть, как ледяная игла, вонзающаяся в ещё не сформированное тело. Если упростить — это как если бы тебя, привыкшего к тёплой воде, внезапно вытащили и швырнули в арктический ветер, а затем, не дав ни секунды на адаптацию, начали бить. Не со злостью, не с намерением причинить вред, а просто потому, что так надо, потому что иначе ты не закричишь, а если ты не закричишь — ты не жив. И вот в этом и заключается вся ирония. Чтобы доказать, что ты жив, ты должен страдать. Моё тело —не было готово. Оно не знало, что такое холод, не знало, что такое воздух, не знало, что такое прикосновение, которое не является частью теплой и комфортной окружающей среды в утробе матери. И потому каждое новое ощущение было не просто новым — оно было враждебным. Глаза оставались закрытыми. Не потому что я не хотел их открыть, а потому что не умел. Потому что даже это — простое, казалось бы, действие — требует времени, требует развития, требует того, чего у меня ещё не было. И даже если бы я мог… Что бы я увидел? Кровь, много крови. Она была везде. На коже. На лице. В глазах. Тёплая, густая, липкая — и одновременно быстро остывающая на холоде, превращаясь в неприятную, стягивающую плёнку, которая тянула кожу, мешала, раздражала, от которой всеми силами хотелось избавиться, но ты не можешь, ты вообще ничего сам не можешь. Но это было только начало, потому что затем пришла вода. Если то, что было до этого, можно было назвать болью, то это… Это было шоком. Ледяная, грязная, чуждая. Она обрушилась на меня, смывая кровь, но вместе с ней смывая и остатки того тепла, к которому я, сам того не осознавая, уже успел привязаться. Мышцы — если их так можно назвать — сжались. Сознание на мгновение попыталось отключиться, но не смогло. слишком много стимулов, слишком много нового, опасного и неизвестного, в этот момент я находился в самом опасном периоде в жизни человека, когда тебя может убить вообще все. Я кричал и где-то на краю этого хаоса всплыла мысль, запоздалая, бесполезная, но предельно ясная. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот двадцать шестого года. Приют Вула. Лондон. Зима. И если раньше это было просто знание, просто строчка из книги, просто факт… То теперь это стало реальностью. Антисанитария, холод и зверский сквозняк, продувающий по ощущениям саму душу. Не оборудованная для родов комната, в которой, вероятно, раньше делали что угодно, но точно не принимали новую жизнь. Люди, у которых вместо перчаток — грубая, потрескавшаяся кожа, покрытая мозолями. Вода, набранная не из стерильного источника, а откуда придётся. Металлический таз, холодный, как сама смерть, в котором тебя моют не из заботы, а из необходимости. И всё это — норма. Предсказуемо, если подумать. Я не подумал и теперь расплачивался. После воды меня завернули в шерстяное одеяло,  грубое и колючее. Оно должно было согреть, должно было защитить, но для моего тела оно было ещё одним источником боли. Каждое волокно царапало кожу, каждое движение отзывалось неприятным, почти режущим ощущением. И тепло, которое оно давало, не компенсировало этого, потому что тело не привыкло, потому что тело не понимало, потому что для него это было так же чуждо, как и всё остальное. Мысли… Мыслей почти не было. Те редкие, что появлялись, были обрывочными, рваными, не способными сложиться во что-то цельное. Сознание захлёстывала боль. Полностью, без остатка. И в этом потоке не было места ни планам, ни анализу, ни даже страху. Только ощущение. Чистое, грубое, живое. Слух… начал появляться, но это было не то, что можно было бы назвать полноценным восприятием, скорее отголоски, фрагменты. Звуки, лишённые смысла, как если бы кто-то говорил под водой. Я не понимал слов, но где-то на уровне инстинкта отмечал… Язык— Английский. Логично. Слишком логично. Меня качали, неаккуратно, без нежности, без заботы. Как предмет, как вещь, просто выполняя функцию, не заботясь обо мне и тем более моих потребностях. И та, кто держала меня, говорила. С кем-то. О чём-то. Голос был… грубым, но женским, усталым и безэмоциональным. Я пытался сосредоточиться, ухватить хоть одно слово, хоть одну мысль. Но это было бесполезно. Сознание не справлялось, оно уже было на пределе. И потому, когда стало слишком много для такого короткого времени, когда боль, холод, звуки и прикосновения слились в один непрерывный поток, который невозможно было ни остановить, ни осмыслить… Оно просто… Сдалось. Решило, что этого достаточно, что продолжать — бессмысленно. И потому выбрало единственное, что могло дать хоть какое-то облегчение. Забвение. Я начал проваливаться в небытие, не медленно и плавно, как в прошлые разы, а быстро и резко, как и подобает спасительному обмороку. Теперь это было не просто желание отдохнуть, это было бегство. Потому что оставаться в этом состоянии дольше — означало бы сломаться. И уже почти исчезнув, почти растворившись в темноте, я услышал одно слово, четко и ясно, словно сознание зацепилось за него, не желая отпускать. — died. Оно прорезало как нож всё. Боль, шум, хаос. И, даже не имея сил осмыслить его полностью, я понял. Кто-то умер. И, учитывая обстоятельства… Я знал, кто. Меропа Гонт. Наша мать. И с этой мыслью, тяжёлой, холодной, как тот самый воздух, в который меня только что выбросили, я окончательно провалился в тьму. А где-то там, за пределами мироздания, шестерёнки судьбы продолжали вращаться, как и подобает высшей силе. Медленно, неотвратимо, без малейшего намёка на милосердие.