Поэмы

***

Почему все не так? Вроде — все как всегда: То же небо — опять голубое, Тот же лес, тот же воздух и та же вода… Только — он не вернулся из боя.

«Он не вернулся из боя» — Высоцкий

      Крики.       Взрыв.       Снова крики.       Тягучая боль.       С громким звериным воем Тодд просыпается в холодном поту, рассеянно озирается по сторонам, тяжело дышит, думает, что пора хвататься за оружие, чувствует, как неприятно пульсируют виски, почти подрывается на ноги, когда его резко останавливают чужие холодные, почти ледяные, ладони, что ложатся на плечи:       — Тише, всё хорошо, ты дома.       Дома.       Слова разносятся эхом по голове, стучат по вискам, сводят с ума.       Тодда трясёт, он всё пытается встать, пока его продолжают терпеливо держать, шептать на ухо что-то успокаивающее, откровенно баюкать. Отдалённо слышится и приятное мурчание. Оно родное. Оно будто является тенью прошлого.       Голос сзади делается громче:       — Война закончилась.       Она не могла закончиться.       Тодд почти вырывается, как его снова сильно сжимают. В нос невольно протискиваются запахи: печенье, чистое постельное белью, краска, горячее молоко. Ни тени крови, пороха, пыли, грязи и отчаяния. Только покой.       Его не может быть на войне.       А Голос не унимается:       — Тодд, милый, всё хорошо, ты дома.       — Нет!       — Война закончилась Тодд, ты дома, со мной!       — С кем?!       — С Нилом!       Слова звучат отрезвляющей пощёчиной.       Тодд замирает, взглядом впивается в аккуратные белые занавески. Ничего настолько чисто-беглого на войне быть не может. Он, действительно, дома. В своей стране. В своём доме. В своей спальне. В объятиях своего мужа.       Война закончилась.       Постепенно реальность принимает в свои объятия. Дыхание делается более равномерным. Дрожь сходит. Страх отступает. Наступает странный холод. Он пахнет чем-то бетонным, каменным, городским. Нет намёков на смерть.       Нил продолжает качать:       — Всё хорошо, всё теперь хорошо.       Объективно он прав: Тодд вернулся живым домой, где его преданно ждал муж, не терявший надежды, а стихи начали приносить неплохой доход, к тому же скоро в семье ожидается пополнение. Многие солдаты о подобном и мечтать не могли. Откровенно говоря, Тодду повезло. У него всё хорошо. Он смог устроить свою жизнь.       Однако субъективно Нил ни черта не прав: Тодд так и остался валяться в грязных окопах и наблюдать, как его сослуживцев разрывает на части. Мозг по-прежнему подкидывает воспоминания о трупах, некоторые были виной Тодда, человека, когда-то клявшегося не трогать ружьё или винтовку. Но разве его спрашивали? Нет. Его просто сгребли туда, а сбежать он не успел, пусть и тряс связями. Возможно, то было виной родителей, решивших «сделать из сына настоящего альфу». В итоге Тодд вернулся искалеченным и морально, и физически.       Может ли понимать это Нил?       Возможно, он и поймёт, и примет, если ему рассказать, но Тодд боится это делать. Он знает, насколько близко к сердцу принимает всё супруг, как он начнёт трястись, переживать и пытаться помочь. Правда, то не под его властью. Он сейчас в положении, любой лишний стресс способен спровоцировать выкидыш или осложнение.        А Нил чуть отстраняется, целует в щёку:       — Я рядом.       — П-прости…       — Я уже привык, милый, главное, что ты живой, а с твоими кошмарами мы справимся.       Тодд не выдерживает и нервно качает головой. Он уже не станет прежним. Даже если очень захочет того. Даже ради своей семьи.       Всё кончено.       Вновь нежный, как мёд, голос Нила:       — Я могу принести тебе чай, ты хочешь чай?       — Д-давай. Да, да-давай.       От собственного заикания не по себе. Тодд и раньше мог троить, но сейчас это вышло на новый уровень. Врачи говорят в один голос, что это следствие от пережитого стресса. Как только организм успокоится, так сразу заикания сойдут на нет.       Но Тодд не верит, что сможет успокоиться. Он вечно горит то от чувства стыда, то от паники, то от страха, то от злости. Стоит быть сильнее, особенно при наличии семьи, которой необходима защита и здоровый кормилец. Нил и без того многое взвалил на себя. Взять те же ночные истерики и приступы. Нилу стоит больше отдыхать, а не заваривать среди ночи чаи, утешая больного морально и физически мужа, которого трясёт до рассвета.       Горячий чай оказывается в руках. Кружка хорошая. Кажется, это подарок Чарли или Ричарда. Вспомнить точно уже не удастся. Да и какая разница? Чарли удалось не попасть на войну во многом благодаря вмешательству родителей.       Нил садится рядом:       — Если слишком горячо — я разбавлю.       — Всё хорошо, спасибо, дорогой.       Чай немного обжигает губы. Тодда смотрит на супруга и внутри что-то ёкает. Нил на пятом месяце, живот не особенно видно. Хочется верить, что это из-за срока, а не из-за истощения, стресса, болезни или ещё чего-то. Нил выглядит изнеможённым. Вряд ли он спокойно спал за последний год. Во время беременности, вообще, не стоит нервничать, а Нил не может не нервничать: у него муж вернулся с войны лишь физически, а морально остался там.       Нил слегка «бодает» мужа в плечо, улыбается, а под его глазами огромные мешки от недосыпа. Тодда это неприятно кусает. Он думает о том, сколько его муж делает. По-хорошему ему необходимо часами лежать в кровати и капризничать. Однако он не говорит о своих желаниях, строит из себя сильного и вечно улыбается, будто всё в порядке.       Ничего не в порядке.       Тодд немного кривит губы:       — Как ты себя чувствуешь?       — Я? Ох, всё хорошо.       Безусловно, Нил замечательный актёр, но тут его ложь слишком очевидна. Ему ни черта не хорошо. Ему наверняка плохо.       Вина давит на Тодда, и тот произносит:       — А если честно?       — Мне лучше, чем тебе.       — Значит, всё плохо.       — Не преувеличивай.       — Это ты тут преуменьшаешь.       Нил неоднозначно пожимает плечами. Он не любит жаловаться и выбираться из мирка, где у него всё под контролем. Нил Андерсон всегда старается находить позитивные моменты, копаться в чужих проблемах и помогать решить их, но своих избегает. А Тодд больше не хочет позволять этому кому расти, иначе тот раздавит бедного Нила.       А тот потирает своё плечо:       — Устаю немного, а так всё хорошо.       — Ты нормально ешь?       — Меня воротит от еды.       — И ты поэтому не ешь? Нил, у тебя ребёнок, ты должен за двоих есть, а то так… так ты совсем завянешь, боже, Нил.       — Всё в порядке, я ем, просто мутит сильно.       — Может, таблетки взять? Скажи какие, я достану.       — Есть, но я им не доверяю. Ты разве не слышал, что в других странах? Дети уродами рождаются, никто не знает причину, но я уверен — во всём виноваты эти чёртовы таблетки. Я не хочу рисковать нашим ребёнком, понимаешь?       На самом деле, Тодд считает, что его муж излишне придаётся паранойе и видит проблемы там, где их нет. Однако сказать этого вслух нельзя. Нилу сейчас необходима поддержка. Тодд обязан её оказать, пока его мужу не стало совсем плохо:       — Понимаю, но, может быть, есть ещё безопасные средства?       — Я ни одному не верю.       — А если что-то народное? Ну… травы, чаи там…       — Я пробовал, меня от всего мутит.       Голос Нила звучит жалобно и совсем разбито. Он ненавидел не контролировать ситуацию и не мог смириться с тем, что его собственный организм не поддаётся «приказам». Сейчас именно тело решает, как, сколько и что будет есть Нил.       Тот прижимается к супругу:       — Я справлюсь.       — Но я хочу тебе помочь.       — Тогда… Тодд, прошу, пожалуйста, прекрати держать всё в себе. Я знаю, что ты не хочешь говорить со мной, но оно же тебя изнутри съедает. Я каждый день вижу, как ты мучаешься… Ты можешь не говорить со мной, но прошу… поговори хоть с кем-то, тебе должно стать легче. Тодд, это единственное, о чём я тебя прошу.       Не выдержав, Нил начинает плакать. Беззвучно. Разбито. Устало. Будто вся накопленная боль вываливается наружу. Тодд спешит успокоить мужа: обнимает его, прижимает к себе, гладит по спине и обещает попробовать всё исправить.       Утром Тодд звонит Чарли и договаривается с ним о встрече.

***