Враг, обещанный отцом

Неоновый свет Токио едва просачивался сквозь тяжелые шторы кабинета на самом верхнем этаже небоскреба. Здесь, в клане Узумаки, не было места суете ночного города. Пахло дорогим табаком, старой кожей и властью. Боруто стоял у окна, держа руки в карманах брюк. В двадцать три года он был самым молодым боссом якудза в истории, но сейчас, глядя на фигуру отца, сидящую в кресле, он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. — Ты звал меня, — голос Боруто прозвучал глухо. Наруто Узумаки, чье имя до сих пор заставляло дрожать целые синдикаты, выглядел уставшим. — Закрой дверь, — Наруто кивнул на кресло напротив. — Разговор серьезный. Боруто подчинился. Тишина стала давящей. — Я слышал, ты вчера разнес бар «Кара»? — Наруто усмехнулся. — За то, что они не платят дань. — Это был вопрос принципа, — холодно ответил Боруто. — Они забыли, кто стоит над ними. — Принцип — это хорошо. — Наруто откинулся в кресле, и его голос стал тяжелым. — Но сейчас я хочу поговорить о другом принципе. О чести. Боруто нахмурил светлые брови. Он ждал разговора о сделках, о новых территориях, о грядущей войне с кланом Оцоцуки. Но напряжение в комнате было иным. — Ты знал Саске Учиху, — сказал Наруто, глядя сыну прямо в глаза. Это имя заставило Боруто внутренне подобраться. Саске Учиха. Легендарный теневой стратег, правая рука Наруто. Человек, который погиб двенадцать лет назад, прикрывая их семью во время переворота. — Знал. Я помню его, — кивнул Боруто. — Он спас мне жизнь. Спас жизнь твоей матери. Спас твою жизнь, когда тебе было одиннадцать  лет, — Наруто говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — Умирая в моих руках, он попросил меня только об одном. Боруто молчал. Он знал, что между его отцом и Саске существовала связь крепче крови, но старые раны в их семье предпочитали не ворошить. — Саске попросил меня защищать его дочь. Сараду, — Наруто перевел взгляд на фотографию на столе, где двое мужчин, совсем еще молодых, смеялись, сидя на капоте старой машины. — Он сказал: «Наруто, если с нами что-то случится, проследи, чтобы она была в безопасности. Чтобы у нее была семья». Боруто скрестил руки на груди. — Сакура Учиха держится молодцом. Ты выделил им жилье в безопасном районе, насколько я знаю. Мы следим за ними. Сарада под защитой. — Этого недостаточно, — отрезал Наруто. — Сакура — гордая женщина. Она отказывается от моей прямой финансовой помощи. Я знаю, что сейчас ее дочь работает официанткой в каком-то баре в старом городе, чтобы оплачивать счета. Боруто дернул уголком рта. Он помнил Сараду.  Девушку с темными, как смоль, волосами и пронзительными черными глазами, которые видели слишком много для ее возраста. Последний раз он видел ее на похоронах Саске. Она была маленькой, сжимала кулачки и не плакала. А потом их миры разошлись: он погрузился во тьму криминала, становясь наследником, она — в обычную жизнь, пытаясь удержаться на плаву. — Я предлагал ей деньги. Через доверенных лиц, — глухо сказал Боруто. — Она возвращает их с гневными письмами. — Учихи всегда были гордыми. И безумно упрямыми, — Наруто криво усмехнулся. — Поэтому я решил иначе. Это не благотворительность, Боруто. Это исполнение обещания. — Что ты задумал? Наруто положил на стол два конверта из плотной бумаги. Оттуда выглянуло фото. Боруто взял его в руки. На фото была девушка лет восемнадцати. Она стояла за стойкой бара, вытирая бокал. На ней был простой бежевый свитер, а волосы собраны в высокий хвост. Даже через зернистость снимка было видно ее усталое, но красивое лицо,твердый взгляд. Взгляд человека, который привык справляться сам. — Ты женишься на ней, — сказал Наруто. Секунда. Две. Тишина в кабинете стала абсолютной. Боруто медленно положил фото обратно на стол, словно боялся обжечься. Его голос, обычно спокойный и властный, стал низким, почти шипящим: — Ты сошел с ума, старик. — Я дал слово ее отцу, — голос Наруто стал жестче. — Я обещал, что Сарада всегда будет под защитой клана. Что она будет носить нашу фамилию. Что у нее будет будущее, о котором Саске мечтал. — Женитьбой? — Боруто резко встал, отодвинув кресло. — Ты предлагаешь мне купить девушку? Притащить ее в этот мир крови и стали, потому что тебе так удобно закрыть гештальт перед мертвым другом? — Я предлагаю тебе исполнить долг чести! — рявкнул Наруто, впервые за вечер проявив свою былую мощь. — Посмотри на себя. Тебе двадцать три. Мать плачет каждую ночь, потому что боится, что тебя застрелят в переулке. Ты сделал наш клан сильным, сам стал сильным, но что у тебя в сердце? Наруто откашлялся, успокаиваясь. — Сарада — не просто девушка. Она дочь моего  брата. Кровь Учих — это сила, которая нам нужна. Но главное... она сможет тебя удержать. Ты становишься слишком жестоким. Тебе нужен якорь. А ей нужен тот, кто даст ей возможность не работать до изнеможения в баре, рискуя попасть в криминальные разборки. Она уже совершеннолетняя. Решение будет за ней. Но ты должен ей предложить. Боруто сжал челюсти. Он подошел к окну, глядя на бесконечные огни города, который принадлежал ему. — Ты хочешь, чтобы я пришел к девушке, которая меня ненавидит? — спросил он тихо. — Которая считает, что мы купаемся в крови ее отца? И сказал: «Привет, давай поженимся, мне папа велел»? — Я хочу, чтобы ты вспомнил, кем ты был до того, как стал боссом, — ответил Наруто. — Ты дружил с ней в детстве. Вы вместе играли. Она звала тебя идиотом,верила, что ты станешь героем. А не тем, кем ты стал сейчас. Боруто резко обернулся. — Я стал тем, кем должен был стать. Ради клана и семьи. — Тогда стань мужчиной. Иди и выполни последнюю волю человека, который спас тебе жизнь. Повисла долгая пауза. Боруто медленно взял конверт со стола, сунув его во внутренний карман пиджака. Его лицо ничего не выражало, но в глазах цвета  неба бушевала буря. — Когда? — спросил он глухо. — Завтра вечером. Она работает в баре «Обитель» до полуночи. Побудь хоть немного человеком, сын. Боруто направился к двери, но на пороге остановился. — Если она откажется? Что тогда, отец? Ты заставишь ее силой? — Она не откажется, — Наруто усмехнулся,— Саске воспитал дочь. Она понимает цену данному слову. Так же, как и ты. Когда дверь за Боруто закрылась, Наруто устало потер переносицу. Из тени в углу комнаты вышла фигура в маске. — Вы уверены, Наруто-сама? — спросил мужчина. — Молодой господин не в восторге. — Он еще не знает, — тихо сказал Наруто, глядя на фото мальчика и девочки,держащихся за руки.— Он не знает, что все эти годы, когда он посылал к ней своих людей с деньгами, а она их возвращала... он делал это не из чувства долга. Он делал это, потому что уже тогда искал повод вспомнить, что у него есть сердце. Наруто тяжело вздохнул. — Прости, старый друг, — прошептал он. — Я не уберег тебя. Но я дам твоей девочке лучшее, что есть у меня. Моего беспокойного, но честного сына. _____ Бар «Обитель» встречал своих немногочисленных посетителей запахом дешевого виски, старого дерева и безысходности. Это было не то место, куда приходят развлекаться. Сюда приходили забыться. Полумрак скрадывал морщины и синяки под глазами, а джаз, льющийся из потрескивающих колонок, заглушал мысли. Было далеко за полночь. Три посетителя, сидевшие по углам, уже превратились в сонные силуэты, почти слившиеся с барной стойкой. Двое других расплатились и ушли, оставив после себя липкие лужицы на столешнице и тяжелый дух табака. Сарада Учиха сидела на высоком табурете за стойкой, положив голову на скрещенные руки. Темный хвост рассыпался по ее плечам, кончики волос касались столешницы. Она смотрела в одну точку на поцарапанной поверхности дерева, чувствуя, как каждый мускул ее тела гудит от усталости. Отец умер, когда ей было шесть. Мать надрывается в больнице, чтобы оплатить старые долги,и пытаясь скрыться от других кланов. «Я справлюсь», сказала она себе, как делала это каждую ночь. Ноги болели после двенадцатичасовой смены. Спина ныла. Пальцы пахли лимоном и моющим средством. Она уже пересчитала кассу трижды, протерла стойку, поменяла сифон в газовой горелке и сделала всё, что можно было сделать, лишь бы не идти домой. Домой, где мать снова будет извиняться за то, что не может дать ей большего. Где тишина давит на уши, напоминая, что мужского голоса в их жизни больше не звучит. «Еще немного», подумала она, чувствуя, как веки становятся свинцовыми. «Еще немного, и я пойду. Просто посижу пять минут…» Где-то на задворках сознания пронеслась мысль, что сегодня какой-то странный день. С самого утра ей казалось, что за ней наблюдают. Знакомое, давящее ощущение чужого взгляда, которое она научилась распознавать еще в детстве, когда телохранители клана Узумаки «незаметно» следили за каждым её шагом. Но сегодня ощущение было иным. Острее. — Сарада-чан, ты бы шла домой, — послышался скрипучий голос старика-бармена, который возился за ее спиной, протирая и без того стерильные бокалы. — Сакура-сан будет волноваться. — Сейчас, Мистер Кэнта, — пробормотала она, не поднимая головы. Голос прозвучал глухо, в дерево. — Просто… дайте мне минуту. Она закрыла глаза. В темноте под веками внезапно всплыло лицо. Светлые волосы,голубые глаза, в которых раньше было столько жизни, что казалось, они могут осветить весь мир. А потом — то же лицо, но уже в новостных сводках. Его все считали идеалом,семья Узумаки считалась одной из богатейших в Японии,но простой народ не знал,как они получили это все. «Боруто», — пронеслось в голове, и она поморщилась, словно от кислого вкуса. Она злилась на него. Злилась за те унизительные конверты с деньгами, которые он присылал через третьих лиц, словно она какая-то нищая, нуждающаяся в подачке. Злилась за то, что он никогда не пришел сам. Ни разу за двенадцать лет. Ни на могилу отца, ни к ним домой, чтобы просто сказать: «Я помню.» Он выбрал тьму, власть и деньги, став точной копией того, что, как говорили, уничтожило их семью. — Мисс Учиха, — голос бармена вдруг стал странно-официальным. — У нас… последний посетитель. Сарада вздохнула, не открывая глаз. — Мы закрыты. Скажите ему, что бар не работает. Или пусть заказывает навынос, если ему так неймётся напиться в три часа ночи. Тишина затянулась. Кэнта не отвечал. Это было странно. Старик обычно не лез в споры, но и молчал редко. — Я не за алкоголем, — раздался голос. Сарада узнала его мгновенно. Этот голос она слышала в своих кошмарах, в редких снах, где они оба были еще детьми, и в яростных монологах, которые произносила сама себе перед сном. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой уверенного в себе человека, который привык, что его слушают и подчиняются. Но здесь, в этой дешевой «Обители»,он звучал чужеродно. Сарада медленно подняла голову. Движение далось ей с трудом — затекшая шея противно хрустнула. Она распрямилась, провела рукой по волосам, поправляя хвост, и посмотрела перед собой. Боруто Узумаки стоял по ту сторону стойки. Белая рубашка без галстука, расстегнутая у ворота, открывала ключицы. Он не носил перчаток, и Сарада машинально заметила, что его пальцы, когда-то детские и цепкие, теперь были длинными, сильными, пальцами стрелка или же пианиста. Он был высоким. Намного выше, чем в её воспоминаниях. Но глаза остались такими же. Голубые, как небо в ясный день. Только теперь в них не было детского восторга. Теперь там была холодная, расчетливая глубина, которая изучала её так же пристально, как она — его. За его спиной, у входа, смутно угадывались две массивные фигуры в черных костюмах. Сарада мельком взглянула на них, потом перевела взгляд на Кэнту. Старик побледнел, его руки дрожали. — Кэнта-сан, — голос Сарады был тихим, но твердым. — Идите домой. Я закрою сама. — Но, Сарада-чан… — Идите, — повторила она, и в её голосе прозвучали нотки, заставившие старика торопливо кивнуть. Он снял фартук, бросил последний испуганный взгляд на Боруто и скрылся за дверью подсобки, а через минуту хлопнула входная дверь — он вышел через черный ход. Тишина стала абсолютной. Даже джаз, казалось, играл тише. Сарада медленно встала из-за. Она смотрела на Боруто снизу вверх, но её взгляд не был взглядом просительницы. Он был взглядом человека, которого уже ничем нельзя напугать, потому что самое страшное в её жизни уже случилось. — Узумаки, — сказала она. Одно слово. Без «-сан», без почтительности. Как плевок. — Учиха, — ответил он так же коротко. Его губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но улыбка не достигла глаз. — Ты напугал моего работодателя, — Сарада скрестила руки на груди. Под тонкой тканью форменной рубашки угадывалась усталая, но крепкая фигура. — И моих посетителей. У тебя есть ровно три минуты, чтобы сказать, зачем ты здесь, и убраться. Мне еще мыть полы. Боруто не торопился. Он медленно оглядел бар. Потертые стулья. Дешевые плакаты на стенах. Букетик засохших цветов в треснутой вазе. Тусклый свет, под которым её кожа казалась бледной, почти фарфоровой, а круги под глазами — темными, как чернила. — Тяжело, — сказал он, и это было утверждением, а не вопросом. — Не твоя забота, — отрезала она. — Две минуты. Боруто вынул руку из кармана и медленно положил на стойку конверт из плотной черной бумаги. Без гербов, без опознавательных знаков. — Что это? — она даже не взглянула на конверт. — Ежемесячная подачка? Знаешь, я уже научилась делать из них оригами. Получаются очень милые журавлики. Правда, мама расстраивается. В ее словах было столько яда, что, казалось, воздух между ними заискрился. Боруто выдержал её взгляд. Он ждал этого. Знал, что она будет злой. Знал, что она будет колкой, гордой, неприступной. В детстве она была такой же — никогда не плакала при посторонних, всегда держала спину прямо, даже когда упала с дерева и разбила коленку в кровь. Или когда стояла на похоронах отца. — Это не деньги, — сказал он спокойно. Сарада усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Тогда что? Приглашение на твою свадьбу? Поздравляю. Надеюсь, невеста знает, кого берет в мужья. Боруто сделал шаг. Один шаг, но этого хватило, чтобы она инстинктивно напряглась, хотя и не отступила. Теперь их разделяла только стойка. Он наклонился, положив ладони на деревянную столешницу, и оказался с ней почти на одном уровне. — Ты права, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Речь о свадьбе. Сарада замерла. Её темные глаза расширились на долю секунды, прежде чем в них снова зажглась холодная настороженность. — Что ты несешь? — Мой отец дал слово твоему отцу, — Боруто говорил ровно, словно зачитывал условия контракта. — Саске Учиха попросил его защищать тебя. Всегда. И обеспечить твое будущее. Старик считает, что лучший способ исполнить это обещание — включить тебя в клан. Официально. Сарада смотрела на него так, будто он только что признался, что летает на драконах. Её мозг отказывался воспринимать реальность происходящего. Она думала, что сегодня будет обычный день. Тяжелый, унылый, но предсказуемый. А вместо этого босс японской мафии стоит в её баре в три часа ночи и говорит о браке. — Ты… — она запнулась, подыскивая слово, достаточно оскорбительное. — Ты совсем идиот? — Возможно, — согласился он без тени улыбки. — Но я здесь не для того, чтобы оскорблять тебя. — А для чего? — её голос сорвался на шепот, в котором смешались усталость, ярость и что-то еще, чему она отказывалась давать название. — Для того чтобы купить меня? Как вещь? Решить мою жизнь за меня, потому что какой-то старик, у которого совесть проснулась через двенадцать лет, решил, что так будет правильно? — Никто не собирается тебя покупать, — Боруто выпрямился, и теперь снова смотрел на неё сверху вниз. — Решение за тобой. Но я должен был предложить. Лично. — Лично, — повторила она с горькой усмешкой. — Где ты был двенадцать лет, Узумаки? Где ты был, когда мы хоронили моего отца? Где ты был, когда я в четырнадцать пошла работать, потому что маминой зарплаты не хватало даже на еду? Где ты был? — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ах да, ты строил «империю». Проливал кровь. Становился боссом. И теперь, когда тебе понадобилась игрушка, ты приполз сюда с этим… Она схватила конверт со стойки, собираясь швырнуть ему в лицо, но Боруто перехватил её запястье. Движение было молниеносным. Одно мгновение — и её рука зажата в его пальцах. Не больно, но крепко, настойчиво. Сарада дернулась, но он не отпустил. — Не надо, — сказал он тихо, и в этом «не надо» слышалось не приказание, а почти… просьба. Сарада замерла. Она чувствовала тепло его пальцев на своем запястье. Чувствовала запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то опасным. И под всем этим — едва уловимый аромат летнего дождя, тот самый, который она помнила с детства. — Отпусти, — выдохнула она. — Если я открою этот конверт, — сказал он, не разжимая пальцев, — ты прочитаешь его. Не сейчас. Не здесь. Дома. Потом примешь решение. — Я уже приняла решение, — её голос стал тихим, но твердым. — Нет. Боруто посмотрел на неё. Долго. Пристально. И в его взгляде мелькнуло что-то, что заставило её сердце пропустить удар. Усталость. Не физическая, как у неё, а та, глубокая, что годами копится в душе человека, который делает то, что должен, а не то, что хочет. — Ты хотя бы посмотри, что внутри, — сказал он и медленно разжал пальцы. Сарада потерла запястье, на котором остались красные следы. Она смотрела на конверт, потом на Боруто, потом снова на конверт. — Уходи, — сказала она. — Уходи сейчас, пока я не вызвала полицию. — Ты не вызовешь полицию, — он почти улыбнулся. — Почему это? — Потому что ты Учиха. А Учихи не зовут на помощь. Он развернулся и направился к выходу. Его шаги по скрипучему полу казались слишком громкими в этой тишине. Фигуры в черном у входа синхронно расступились, пропуская хозяина. Сарада смотрела ему в спину. Широкие плечи, идеальная осанка, безупречный костюм. Чужой. Холодный. Не тот мальчишка которого она помнила. Уже у самой двери Боруто остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ты зря не смотрела на мои подарки, Сарада. — Пауза. — Это моя мать пыталась помочь. А я… я просто не знал, как подойти к девушке, чей отец умер у меня на глазах. Он вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно. Сарада осталась стоять за стойкой. Её руки дрожали. Она смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как внутри что-то ломается и собирается заново в новой, неправильной конфигурации. Через минуту она опустила взгляд на конверт. Тот все еще лежал на стойке, белый прямоугольник на темном дереве, как напоминание о том, что этот разговор был не сном. Она взяла конверт. Пальцы слушались плохо. Медленно, словно вскрывая бомбу. Внутри оказалась только одна вещь. Фотография. Старая, выцветшая, с загнутыми краями. На ней двое мужчин стояли на фоне заката, обнявшись, как братья. Один — светловолосый, смеющийся, с сияющими голубыми глазами. Второй — темноволосый, с серьезным лицом и едва заметной улыбкой в уголках губ. Наруто и Саске. На обратной стороне было выведено аккуратным, твердым почерком: Саске просил, чтобы ты знала: он любил тебя больше всего на свете. И просил меня позаботиться о тебе, если его не станет. Я опоздал на двенадцать лет. Прости.  — Н.У. Сарада смотрела на фотографию. Смотрела на лица двух мужчин, чьи судьбы переплелись навеки, чья дружба стала легендой и проклятием для их семей. Слезы подступили неожиданно. Она не плакала на похоронах отца. Не плакала, когда мать продавала последние драгоценности, чтобы оплатить долги. Не плакала, когда ей пришлось бросить школу и пойти работать. Не плакала никогда. Сейчас она заплакала. Тихо, беззвучно, прижимая к груди старую фотографию, стоя посреди пустого бара с запахом дешевого виски и чужого горя. За окном угасали огни ночного города. А где-то в темноте, в черной машине с тонированными стеклами, Боруто Узумаки сжимал в руке пустой конверт, в котором час назад лежало второе фото. То, что он не решился ей отдать. На том фото двое детей сидели на крыльце, держась за руки. Мальчик смотрел в камеру с вызовом. Девочка улыбалась, прижимаясь к его плечу. — Босс, — тихо сказал водитель. — Едем? Боруто убрал фото во внутренний карман пиджака. — Жди, — сказал он. — Еще десять минут. Он знал, что она не послушала его, и открыла конверт прямо там. Знал, что она плачет. И знал, что не имеет права войти обратно. Но он дал себе слово: если она выйдет из этого бара сама, с гордо поднятой головой, как и подобает Учихе, он сделает всё, чтобы она больше никогда не плакала в одиночестве. Даже если ей придется ненавидеть его за это всю жизнь. _______ Сарада не помнила, как добралась до дома. Она очнулась только у порога своей квартиры — старой, с облупившейся краской на дверной раме и вечно скрипящим замком, который она уже сто раз собиралась поменять. В руке все еще был зажат конверт с фотографией. Пальцы онемели, и ей пришлось переложить его в другую руку, чтобы достать ключи. Квартира встретила её тишиной. Мать, наверное, уже спала — завтра у Сакуры была двойная смена в больнице. Сарада старалась двигаться бесшумно, но пол все равно предательски скрипел под её босыми ступнями. Она зашла в свою комнату — маленькую, но уютную. На стенах до сих пор висели детские рисунки, которые она никак не решалась снять. Книги, аккуратно расставленные на полке. На тумбочке — единственная семейная фотография: мама, папа и она, трехлетняя, сидящая на плечах у отца. Сарада села на кровать, не включая свет. Лунный свет пробивался сквозь тонкие занавески, отбрасывая серебристые полосы на пол. Она снова посмотрела на фотографию. Наруто и Саске. Два мужчины, которые когда-то были неразлучны. Один из них сейчас — бывший глава крупнейшего криминального клана. Второй — могильная плита на кладбище, которую Сарада посещает каждый месяц, принося белые цветы. «Я опоздал на двенадцать лет», — написал Наруто. Сарада провела пальцем по выцветшему изображению отцовского лица. Она так мало его помнила. Обрывки: сильные руки, которые подбрасывали её в воздух; тихий голос, когда он читал ей сказки на ночь; запах кожи и стали, когда он возвращался домой. А потом его не стало. — Что мне делать, папа? — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал детским, беспомощным. Фотография молчала. Сарада легла на кровать, не раздеваясь. Она смотрела в потолок, прокручивая в голове каждое слово, сказанное сегодня Боруто. «Ты зря не смотрела на мои подарки, Сарада. Это моя мать пыталась помочь.» Значит, все эти годы… все эти унизительные конверты, которые она с таким гневом возвращала, были не от него? Она вспомнила лицо Хинаты — тихой, доброй женщины, которая иногда случайно «встречалась» с ней в городе, смотрела тревожными глазами и спрашивала, всё ли у них в порядке. Сарада прикрыла глаза. Где-то внутри, под слоями усталости и злости, начало зарождаться что-то похожее на стыд. Она уснула только под утро, так и не сняв форму, сжимая в руке старую фотографию. Её разбудил звук шагов на кухне и запах кофе. Сарада открыла глаза — солнечный свет уже вовсю заливал комнату, и часы на стене показывали половину одиннадцатого. Она проспала. Проспала! — Сарада? — голос матери донесся из кухни. — Ты проснулась? Я думала, ты уже на работе. Сарада села на кровати, с ужасом осознавая, что до сих пор в той же одежде, с опухшим от слез лицом. Она быстро сунула фотографию под подушку, провела ладонями по лицу, пытаясь придать себе нормальный вид, и вышла в коридор. Сакура стояла у плиты в домашнем халате, наливая кофе в две чашки. Её розовые волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами залегли тени — результат бесконечных смен и хронического недосыпа. Но при виде дочери она улыбнулась. — Ты вчера поздно вернулась, — сказала Сакура, внимательно глядя на Сараду. — Я слышала, как ты пришла, но не стала выходить, подумала, что ты устала. — Да, — Сарада опустилась на табуретку. — Было много народу. Сакура поставила перед ней чашку кофе и села напротив. Её зеленые глаза, такие же, как у дочери, но более мягкие, изучали лицо Сарады с профессиональным беспокойством врача. — Ты плакала, — сказала Сакура. Это был не вопрос. Сарада опустила взгляд в чашку. — Просто устала, мама. — Сарада. Тишина повисла между ними. Сакура ждала. Она всегда умела ждать — это качество выработалось у неё за годы жизни с Саске, который мог не говорить неделями, а потом внезапно открыться в трех словах больше, чем другие за всю жизнь. — Вчера в бар приходил Боруто Узумаки, — наконец сказала Сарада. Ложка в руке Сакуры дрогнула, звякнув о край чашки. Её лицо изменилось — в нем промелькнуло что-то сложное, смесь боли, удивления и… надежды? — Что ему нужно? — голос Сакуры стал тише. — Он принес письмо от Наруто Узумаки,— Сарада подняла глаза на мать. — Ты знала, что он дал обещание отцу? Сакура медленно поставила чашку на стол. Её руки слегка дрожали, но голос оставался ровным, когда она ответила: — Знала. – Сарада почувствовала, как внутри неё поднимается волна — не гнева, нет, скорее горького недоумения. — И ты ничего мне не сказала? Двенадцать лет, мама! Двенадцать лет мы еле сводим концы с концами, ты работаешь на износ, я бросила школу, а ты молчала о том, что бывший глава клана Узумаки обязан моему отцу жизнью и дал слово? — Я не хотела, чтобы ты знала, — тихо сказала Сакура. — Саске… он не хотел, чтобы его дочь была обязана кому-то. Он хотел, чтобы ты была свободной. Чтобы сама выбирала свою жизнь. — Свободной? — Сарада усмехнулась, и в этой усмешке не было веселья. — Мама, я работаю в баре двенадцать часов в сутки. Я не могу позволить себе новую куртку уже три года. Я не свободна, я в ловушке. И всё это время Узумаки… — Я не хотела их денег, — перебила Сакура, и в её голосе вдруг прорвалась сталь, которой Сарада никогда раньше не слышала. — Я не хотела, чтобы ты росла с чувством долга перед ними. Чтобы ты думала, что должна им за то, что они тебя содержат. Я хотела, чтобы ты знала: мы справимся сами. — Но мы не справляемся, — Сарада почувствовала, как к горлу подступает ком. — Мама, посмотри на нас. Ты спишь по четыре часа в сутки. — Мы живы, — Сакура протянула руку и накрыла ладонь дочери. Её пальцы были шершавыми, с мозолями от бесконечных уколов и перевязок. — Мы живы, Сарада. Мы вместе. И это главное. — А теперь? — спросила Сарада. — Теперь, когда Боруто пришел и сказал, что Наруто - сан хочет, чтобы я вышла за него замуж? Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Сакура побледнела. Её зрачки расширились, и Сарада увидела в материнских глазах то, чего никогда не видела раньше — настоящий, неприкрытый ужас. — Что? — выдохнула Сакура. — Наруто считает, что лучший способ выполнить обещание, данное отцу, — это включить меня в клан. Официально. Через брак, — Сарада говорила ровно, наблюдая за реакцией матери. — Боруто пришел, чтобы передать предложение. Сказал, что решение за мной. Сакура откинулась на спинку стула, прижимая руку к груди. Она дышала часто и прерывисто, и на секунду Сараде показалось, что матери станет плохо. — Мама? Мама, что с тобой? — Это не то, что хотел твой отец, — прошептала Сакура. — Не так. Саске просил Наруто защищать тебя. Дать тебе возможность учиться. Выбрать свой путь. Не… не продавать тебя, как политический трофей. — Боруто сказал, что никто меня не покупает. Что я могу отказаться. —  Он сам не верит в это. Боруто никогда не верил отцу.  Сакура долго молчала. Потом встала, подошла к шкафу, достала с самой верхней полки старую, потрепанную коробку и поставила её на стол перед Сарадой. — Что это? — спросила Сарада. — Открой. Сарада сняла крышку. Внутри лежали письма. Десятки писем, аккуратно сложенных и перевязанных ленточкой. Она взяла одно, развернула — на листе стояла дата из прошлого года. «Дорогая Сакура-сан. Я знаю, что вы не хотите принимать помощь, но я хочу, чтобы вы знали: дом, в котором вы живете, всегда будет в безопасности. Я лично проследил за этим. Надеюсь, у Сарады все хорошо в школе. Если ей понадобится репетитор или что-то еще, пожалуйста, дайте мне знать. — Боруто Узумаки». Сарада развернула другое письмо. Ещё одно. И ещё. Все они были от Боруто. Все аккуратные, вежливые, сдержанные. Ни слова о деньгах. Только о безопасности, о школе, о здоровье. И каждое заканчивалось одной и той же фразой: «Я помню о своем долге перед Саске-саном. Если Сараде или вам что-то понадобится, я всегда рядом». — Он писал каждый месяц, — тихо сказала Сакура. — Все двенадцать лет. Я ни одного не выбросила. Но я не могла… не могла ответить. Слишком больно было иметь дело с миром, который забрал у меня мужа. Сарада сжала в руке одно из писем. — Он говорил, что станет героем, — тихо сказала она, вспоминая далекий день, когда светловолосый мальчик клялся ей в этом, — А стал боссом якудза. — Мир меняется, — Сакура погладила дочь по голове. — Люди меняются. Но я видела его глаза, Сарада. Когда он приходил на похороны. Ему было одиннадцать, но он смотрел на могилу твоего отца так, словно поклялся ему в чем-то очень важном. И, кажется, он сдержал эту клятву. Просто… по-своему. Они долго стояли молча,пока Сакура не заговорила снова. — Я возненавидела их в ту ночь, — призналась Сакура. — Весь клан Узумаки. Я думала: если бы не они, Саске был бы жив. Если бы не этот их мир крови и долга, мы были бы обычной семьёй. Я запретила себе принимать от них помощь. Запретила себе видеть в них что-то, кроме причины смерти моего мужа. — Но письма… — начала Сарада. — Письма Боруто я не могла выбросить, — Сакура покачала головой. — Потому что они были не от клана. Они были от мальчика, который потерял второго отца в ту ночь. И который, как я поняла много позже, винил себя. Всё ещё винит. —— Сарада так и не смогла заснуть после разговора с матерью. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и сжимала в руке письмо Боруто — то самое, из коробки, где он писал о её безопасности. Слова расплывались перед глазами, но она продолжала перечитывать их снова и снова, будто надеялась найти между строк ответ на вопрос, который мучил её последние двенадцать лет. «Я помню о своем долге перед Саске-саном.» Отец. Сарада перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Глаза слипались, но внутри всё сопротивлялось сну. Она знала, что стоит ей закрыть глаза — и всё вернется. Но тело не слушалось. Усталость последних месяцев взяла своё. Веки становились тяжелыми, мысли путались, и постель под ней начала казаться невесомой. Она провалилась в сон незаметно, как падают в темный колодец. Сначала была темнота. Такая густая, что она могла потрогать её руками. Сарада стояла посреди этой черноты босиком, чувствуя, как холодный пол уходит из-под ног. — Папа? — позвала она, и голос прозвучал тонко, по-детски. Никто не ответил. Она сделала шаг, второй. Пол под ногами изменился — стал шершавым, как асфальт. Пахло дождем. Свежим, летним дождем, который она так любила в детстве. А потом появился свет. Серый, тусклый свет, который залил пространство перед ней, проявив очертания знакомого места. Школьный двор. Маленькая, она садится в машину к матери после уроков. Ей шесть лет. На ней красное платье, которое папа купил на прошлый день рождения. — Мама, а папа сегодня придет домой? — слышит она свой голос, звонкий и беззаботный. Сакура за рулем. Её лицо спокойное, но Сарада — даже во сне — замечает, как побелели костяшки пальцев, сжимающих руль. — Папа задержится, — говорит мать, и её голос звучит странно, словно она простужена. — Он придет позже. — Он обещал научить меня запускать бумажного змея! — капризничает маленькая Сарада. — Он всегда обещает и не приходит! — Сарада, не сейчас. Воспоминание дрожит, как кинопленка, искажается. Сарада чувствует, как её взрослое сознание пытается закричать, остановить ту маленькую девочку, сказать ей: «Наслаждайся этим моментом. Смотри на небо. Запомни этот свет. Это последний обычный день». Но сон не слушается. Сцена сменяется. Они дома. Уже вечер. Сарада сидит на полу в гостиной, раскрашивая картинку в новой книжке-раскраске. За окном темнеет, а папы всё нет. Мама ходит по комнате, вздрагивает от каждого звонка телефона. Её лицо становится всё бледнее, но маленькая Сарада этого не замечает. Она рисует солнце. Большое, желтое, с лучами, которые выходят за края. — Мама, смотри! — она поднимает рисунок. Но мать не смотрит. Сакура замерла у окна, и её плечи дрожат. — Мама? Звонок в дверь. Сердце Сарады — уже взрослой, которая наблюдает за этим сном изнутри — начинает биться так сильно, что заглушает всё.  Не надо. Пожалуйста, не надо. Маленькая Сарада вскакивает с пола, радостно кричит: «Папа пришел!» — и бежит к двери. — Сарада, стой! — кричит мать, но поздно. Детские пальцы тянутся к ручке. Дверь открывается. На пороге стоит не отец. Там стоит Наруто. Сарада — та, которой сейчас восемнадцать — видит его так ясно, будто это происходит наяву. Наруто в черном костюме, без галстука, с растрепанными волосами. Его лицо… она никогда не забудет это лицо. Серое, как пепел. Глаза, опухшие и красные, смотрят на неё, на маленькую девочку в красном платье, и в них такая боль, что кажется, он сейчас сломается. — Сарада, — говорит он, и голос его ломается на середине имени. Она смотрит на него снизу вверх, не понимая. — А где папа? — спрашивает она. Наруто опускается на колени. Он делает это медленно, словно каждое движение причиняет ему физическую боль. Теперь их лица на одном уровне. Она видит, что он плакал. — Сарада, — он кладет руки ей на плечи. Они тяжелые и теплые. — Мне нужно сказать тебе кое-что. — Папа обещал научить меня запускать змея, — упрямо повторяет маленькая Сарада. — Он же придет, да? Он просто задержался. Наруто закрывает глаза. На секунду его лицо искажается такой мукой, что взрослая Сарада, наблюдающая эту сцену, чувствует, как её сердце разрывается на части. — Он не придет, — говорит Наруто. — Саске… твой папа… он был очень храбрым. Он защищал нас. Всех нас. — Он умер? — Голос маленькой Сарады звучит ровно. Слишком ровно для шести лет. Наруто смотрит на неё. Кивает. Один раз. Коротко. — Прости меня, — шепчет он. — Прости меня, Сарада. Я обещал ему… я должен был… Он не может закончить. Его голос срывается, и этот человек, этот глава клана, которого боятся тысячи людей, сейчас сидит на коленях перед шестилетней девочкой и плачет. Беззвучно. Слезы текут по его щекам, и он не вытирает их. Маленькая Сарада смотрит на него. Её лицо ничего не выражает. Она не плачет. Она просто стоит, сжимая в руке раскраску с желтым солнцем. — Я не смог, — шепчет Наруто. — Я не смог, Сарада. Прости. И тогда она слышит крик. Этот крик она не забудет никогда. Сакура выбегает из комнаты, падает на колени рядом с Наруто, и её крик разрывает тишину. Так кричат только от невыносимой боли, когда внутри что-то умирает навсегда. Она обхватывает себя руками, раскачивается вперед-назад, и из её горла вырываются звуки, которые не похожи на человеческие. Маленькая Сарада смотрит на мать. Смотрит на Наруто. Смотрит на раскраску, которая упала на пол, и желтое солнце смотрит на неё из лужицы на асфальте. И тогда она понимает. Понимает всё. Понимает, что папа не придет. Никогда. Что обещания, которые дают взрослые, ничего не значат. Что мир, в котором она жила, был ненастоящим, а настоящий — вот он, серый, мокрый от слез, с запахом дождя и смерти. Она не плачет. Она поворачивается и медленно идет в свою комнату. Закрывает дверь. Садится на кровать, подтянув колени к груди, и смотрит в одну точку. В коридоре Наруто держит Сакуру, которая уже не кричит, а просто сидит на полу, обхватив себя руками, и смотрит в никуда. — Я не оставлю её, — говорит Наруто, и в его голосе слышна клятва. — Я не оставлю вас. Я обещал ему. — Сакура поднимает на него красные, сухие глаза. — Уходи, — говорит она. — Уходи, Наруто. Ты принес смерть в наш дом. Твой мир забрал его. Оставь нас. — Сакура-чан.. — Уходи! И он уходит. У порога он оборачивается, смотрит на закрытую дверь в комнату маленькой девочки, и его губы шевелятся в беззвучной клятве. Потом дверь закрывается, и наступает тишина. Тишина, в которой Сарада Учиха, которой только что исполнилось шесть лет, сидит на своей кровати и впервые в жизни понимает, что такое одиночество. Она не плачет. Сарада смотрела на гроб. Он был закрыт. — Почему он закрыт? — спросила она у матери. — Я хочу увидеть папу. Я хочу попрощаться. Сакура сжала её руку так сильно, что побелели костяшки. — Не надо, — сказала она. — Не надо, Сарада. Запомни его живым. Каким он был. Но Сарада не слушала. Она не сводила глаз с деревянной крышки, за которой лежал её отец. Человек, который подбрасывал её к потолку, пока она визжала от восторга. Который учил её завязывать шнурки и терпеливо ждал, когда она справится сама. Который читал ей сказки на ночь голосом, тихим и спокойным, как летний вечер. Человек который являлся правой рукой главы мафии,но с дочерью был просто папой. Все взрослые вокруг плакали. Мать плакала. Какие-то тети, которых она не знала, вытирали слезы. Даже высокий светловолосый мужчина, который стоял чуть поодаль и сжимал кулаки так, что кости хрустели, - даже у него глаза были красными. А Сарада не плакала. Она смотрела на гроб, на фотографию отца в траурной рамке, на людей, которые пришли проститься, и внутри неё что-то замерло и стало твердым, холодным, как этот моросящий дождь. — Обещаю, папа, — прошептала она одними губами, так тихо, что никто не услышал. — Я буду сильной. Я не буду плакать. Я никому не покажу, как мне больно. Она сдержала обещание. На двенадцать лет.