Растяпа

Жизнь двигалась дальше. Совместная работа членов Астрального Экспресса и сотрудничество с большими шишками позволили победить Сталесклепа. Март выздоровела, Стелла и Дань Хэн вернулись на борт с победой. Что ещё может быть лучше? Герта даже не общалась с ним во время встреч с Экспрессом. Разумеется, он не был тем, кто действительно мог на что-то повлиять. Тень самого себя. Тень своего прошлого, которую заставляют играть с маской раскаявшегося за то, что он просто хотел как лучше. В каких бы тёплых отношениях с членами Экспресса он ни состоял, он не забудет то унижение. Оно въелось под кожу, осело в костях, напоминая о себе каждый раз, когда кто-то бросал на него слишком долгий взгляд. Иногда по ночам ему снились чужие насмешливые лица, и он просыпался в холодном поту, сжимая простыни так, что белели костяшки. Но вслух он никогда не жаловался. Не имел права. Март… строит из себя такую весёлую, вечно фоткается, вся из себя добренькая и прочая белиберда. Встреч с Теменью ему хватило. Она просто носит эту маску, чтобы не быть раздавленной более сильным. Каждый её смех казался фальшивым, каждая попытка заговорить — попыткой загладить чужую вину. Но Воскресенье не нуждался в её жалости. Он вообще ни в чьей жалости не нуждался. Стелла… гомункул недоделанный. Не сильно отличается от Март. Разве что по мусоркам любит лазить — глядите, какая смешная. Словно её эксцентричность должна была растопить его холодность. Не растопила. Её наигранная беспечность, эти вечные «ой, да ладно, всё будет хорошо» — они вызывали только глухое раздражение. Она не понимала. Никто не понимал, через что он прошёл. Никто не знал, чего ему стоило каждый день просыпаться и делать вид, что он благодарен за их «милосердие». На остальных пыла было меньше. Дань Хэн хотя бы держался отстранённо, что устраивало обоих. Вельт… Вельт был единственным, к кому Воскресенье не чувствовал глухого раздражения. Но и его забота иногда казалась избыточной. Слишком пристальные взгляды, слишком много вопросов о самочувствии. Словно он боялся, что Воскресенье в любой момент сломается. А может, и правда боялся. Воскресенье так и продолжил бы свою жизнь пассивного компаньона, если бы не уведомление на телефоне. От Герты. «Слушай, нам надо встретиться. Долго ещё у меня будет валятся твоя вещица? Я сейчас в Двумернии, отель „Сиплых грёз“, приходи. Я её выкину, если сегодня не заберёшь!» Воскресенье нахмурился, перечитывая сообщение. Он даже не помнил, чтобы что-то оставлял. Но как? Он помнил лишь одну встречу — и ту довольно смутно. Словно туман окутывал тот визит на станцию. Остались только обрывки: голова, разрывающаяся от боли, чужой давящий взгляд… и всё. Попытки воспроизвести в памяти детали натыкались на пустоту, и от этого становилось не по себе. Что тогда произошло? Почему он забыл? И самое главное — что за вещь он мог там оставить? Он вышел из своей комнаты. Что бы это ни было, он заберёт это. Может, действительно что-то ценное. Или что-то, что не следует оставлять в чужих руках. В коридоре перед выходом ему встретилась Март. Не говори со мной… молчи, не открывай свою пасть… — Ты куда? — её голос прозвучал бодро, но в глазах уже затаилась привычная попытка наладить контакт. Она сжимала в руках фотоаппарат, и Воскресенье сразу представил, как она сейчас скажет: «А давай я тебя сфоткаю на память!» — и ему захотелось провалиться сквозь пол. Воскресенье мысленно выругался. Натянул на лицо маленькую, вежливую улыбочку — ту самую, которая стала его второй кожей. Уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы не выглядеть грубым, но и не обнадёживать лишними надеждами. — Никуда. Он проскользнул мимо, игнорируя её последующие попытки выведать, куда он направляется. Она что-то говорила про погоду, про новый мир, про то, что «все вместе могли бы сходить», но слова разбивались о его спину, не достигая цели. К счастью, она не пошла следом. На том и спасибо. Март осталась стоять в коридоре, растерянно провожая его взглядом, и в её голове уже, наверное, крутилось: «Что я сделала не так?» Воскресенье почти физически ощущал этот немой вопрос за спиной, но не обернулся. Её переживания — не его проблема. Пусть думает что хочет. В конце концов, она всегда так смотрит — как побитый щенок, требующий ласки. А он не собачник. Как там эту планету… Двумерния? Они только сюда прибыли, и он даже не успел толком осмотреться. Хорошо, что Герта оказалась не на своей станции. Просить Пом-Пом перенаправлять маршрут было бы… неудобно. Пришлось бы объяснять, зачем, а объяснять он не хотел никому. Воскресенье вышел на улицы города. Двумерния чем-то напоминала Пенаконию — та же слащавая эстетика, те же витрины, манящие обещаниями рая. Но здесь было ещё больше лицемерия. Оно разлито в воздухе, в улыбках прохожих, в том, как они смотрели друг на друга — оценивающе, притворно, словно участвовали в вечном спектакле. Каждая витрина кричала о роскоши, каждый прохожий излучал фальшивое благополучие. Город-маска. Город-ложь. «Кого ты обманываешь?» — спрашивал он себя, глядя на собственное отражение в зеркальной витрине. — «Ты точно такой же. Надел маску смирения, притворяешься, что тебе здесь рады. А на самом деле…» Он не договорил. Мысль была слишком горькой. «Я хотел как лучше. Для всех. Для неё. А они… они просто не поняли. Никто не понял. И никогда не поймут. Все эти их улыбки, объятия, „мы тебя принимаем“… Слова. Просто слова. Как только я перестану быть удобным — они отвернутся. Как тогда. Как все». Он шёл по мостовой, и каждый шаг отдавался в висках глухой пульсацией. Город давил. Слишком яркие вывески, слишком громкая музыка из открытых дверей баров, слишком много чужих тел, которые то и дело задевали его плечом, даже не извиняясь. Или извиняясь — той же фальшивой, автоматической вежливостью, от которой хотелось сбежать. Он чувствовал себя чужим среди всей этой показной радости. Лишним. Как и всегда. «А может, дело не в них? — шепнул внутренний голос. — Может, дело в тебе?» Он отмахнулся от вопроса. Не сейчас. Отель «Сиплых грёз» оказался зданием из стекла и тёмного металла, утопающим в искусственных цветах. На клумбах перед входом росли цветы неестественно ярких оттенков — слишком красные, слишком синие, словно их выкрасили из баллончика. В холле пахло дорогими духами и чем-то приторно-сладким, напоминающим ваниль, но ваниль эта была какой-то тяжёлой, оседающей на языке липким осадком. Портье за стойкой улыбнулся слишком широко, слишком услужливо, и Воскресенье поспешил отвернуться. Герта уже ждала его. Стояла у стойки регистрации, перебирая что-то в планшете, но когда Воскресенье вошёл, подняла голову. Её фиолетовые глаза скользнули по его лицу — быстро, оценивающе, и снова стали безразличными. На ней было платье, которого он раньше не видел — тёмное, с какими-то замысловатыми узорами, напоминающими схемы или звёздные карты. Она выглядела… иначе. Не как на станции. Более… живой, что ли. — Ам… здравствуйте, — начал Воскресенье, чувствуя, как язык тяжелеет. Слова застревали в горле, и он мысленно обругал себя за эту нелепую робость. Он только сейчас, в эту самую секунду, осознал странность происходящего. Герта, которая предпочитала уединение в дальних уголках вселенной, оказалась здесь, на Двумернии, одновременно с Экспрессом. И не просто оказалась — назначила встречу, написала ему лично. Будто знала, что они будут здесь. Будто ждала. Мысль промелькнула и исчезла, подавленная тяжестью её взгляда. Воскресенье постарался отогнать тревогу. В конце концов, он пришёл всего лишь за забытой вещью. Или ему только казалось, что за вещью? — Ну, здравствуй, — протянула Герта, и в её голосе прозвучало нечто, заставившее его внутренне напрячься. — Пойдём, твоё… барахло ждёт. Она развернулась и направилась к лифту, даже не оглядываясь, уверенная, что он последует. И он последовал. Куда ему было деваться? Лифт оказался просторным, с зеркальными стенами и приглушённой золотистой подсветкой. Воскресенье зашёл следом, стараясь держаться у противоположной стенки. Герта нажала кнопку верхнего этажа и встала рядом — ближе, чем ему хотелось бы. Он чувствовал запах её духов, резковатый, с нотками озона и чего-то неуловимо чужеродного. В зеркальном отражении он видел её профиль — она смотрела прямо на него. Не отводила глаз. Изучала. Воскресенье упорно глядел в пол, разглядывая швы на своих ботинках, молясь, чтобы лифт ехал быстрее. Но цифры на панели менялись медленно, словно назло. «Почему я не могу поднять глаза? — злился он на себя. — Почему я позволил ей загнать себя в угол? И когда я стал таким слабым?! Раньше я мог смотреть в лицо кому угодно. А теперь… теперь я боюсь даже взглянуть на неё. Боюсь?» Сердце колотилось где-то в горле, и это было глупо. Абсолютно глупо. Она просто вернёт ему вещь, и он уйдёт. Всё. Наконец лифт остановился. Двери разъехались с тихим мелодичным звоном, и Воскресенье выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Они прошли по коридору, устланному мягким ковром, заглушающим шаги. Стены украшали картины — абстрактные, сбивающие с толку, от которых начинала кружиться голова, если смотреть слишком долго. Воскресенье старался смотреть прямо перед собой. Герта остановилась у одной из дверей, приложила карточку, и замок щёлкнул с тихим, почти ласковым звуком. — Заходи, — она толкнула дверь и пропустила его вперёд. Номер оказался огромным. Интерьер был старомодным, даже помпезным — тяжёлые портьеры, массивная деревянная мебель с позолотой, хрустальная люстра, отбрасывающая тысячи бликов на стены. В углу стоял изящный столик с чайным сервизом, а в центре — кровать под балдахином, слишком большая, слишком заметная. Воскресенье невольно поморщился. Всё здесь кричало о богатстве, о нарочитой роскоши, словно Герта пыталась кого-то впечатлить. Или компенсировать что-то. — Ты тут пока постой, а я принесу тебе твою вещь, — бросила она, направляясь в соседнюю комнату. — Угу, — промямлил Воскресенье, не оборачиваясь. Он отошёл к окну, делая вид, что рассматривает вид на город. За стеклом простиралась Двумерния — сверкающие огни, движущиеся фигурки людей, бесконечный поток фальшивой жизни. Он прижался лбом к прохладному стеклу, пытаясь унять глухое беспокойство, которое росло где-то внутри. «Скорее бы уже получить это и уйти. Назад, в Экспресс. В свою комнату. Лечь и забыться. Почему мне так не по себе? Она просто… просто отдаст вещь. Ничего не случится. Всё нормально». Он почти поверил в это. Почти. Сзади послышался мягкий шелест ткани — Герта подошла вплотную. Он хотел обернуться, спросить, что за вещь, может, протянуть руку… но не успел. Острая боль вонзилась в шею — коротко, резко, словно укус насекомого. Воскресенье дёрнулся, попытался отшатнуться, но тело уже не слушалось. Ноги подкосились, мир вокруг поплыл, размываясь вязкой, неестественной дымкой. Он почувствовал, как чьи-то руки подхватили его под мышки, не давая рухнуть на пол. Сильные руки. Уверенные. «Что… что происходит?» — мысль пронеслась и утонула в накатывающей тьме. Сквозь пелену он услышал её голос — спокойный, даже довольный: — Тихо-тихо. Всё хорошо. Просто поспи. Он попытался вырваться, дёрнулся, но мышцы отказали. Тело стало чужим, тяжёлым, ватным. Герта легко, словно он ничего не весил, подтащила его к кровати и опустила на прохладные простыни. Последнее, что он осознал перед тем, как провалиться в беспамятство — её лицо склонилось над ним, и фиолетовые глаза смотрели с холодным, изучающим интересом. В них не было злобы. Не было жестокости. Только любопытство. Очень голодное любопытство. — Даже ребенка сложнее обмануть, — прошептала она, и эти слова прозвучали как приговор. Тьма сомкнулась.