Последняя секунда

2 мая 1998 г. Говорят, что когда ты умираешь, есть последняя секунда. Тонкий, неизмеримый отрезок времени, когда разум, лишенный страха и амбиций, показывает тебе правду. Не ту версию, которую ты сам себе рассказывал. Не ту историю, благодаря которой ты выжил. А те моменты, которые имели значение, те, которые сформировали тебя задолго до того, как ты осознал их тяжесть. Одни говорят, что это милосердие. Другие говорят, что это наказание. Лорд Волдеморт никогда не верил ни в то, ни в другое. Но когда его поразило заклинание Гарри Поттера, когда его собственная магия предала его, лорд Волдеморт задавался вопросом, увидит ли он его восхождение. Его триумфы, власть и славу. Его взлет и падение. Но он не увидел ничего из этого. Он не думал о последователях, трепещущих при его имени, или о войнах, которые он подчинил своей воле. Он не думал о бессмертии, которое он высек из своей души, кусочек за кусочком. Он ожидал, возможно, парада власти. Триумфа и непокорности до самого конца. Но всё просто остановилось. Рев битвы затих. Треск проклятий растворился в тишине. Камень, огонь, кровь — всё исчезло, словно сам мир сделал один резкий вдох и забыл выдохнуть. И он больше не стоял в руинах Хогвартса. Ни поля битвы, ни волшебной палочки в руке, ни золотого мальчика перед ним. 24 декабря 1942 года Внезапно его осенило смутное, расплывчатое воспоминание. Столовая отеля в Лондоне военного времени. Рождество, декабрь 1942 года. Отель «Грейт Нортерн». Воспоминание развернулось само собой, без всякого разрешения. Сцена казалась расплывчатой, но живой. Пахло слабым чаем, подгоревшим тостом и чем-то слегка сладковатым, словно варенье, слишком тонко растянутое на хлебе из пайка. В углу трещало радио, полное помех, бормотало старую рождественскую песню, которую никто толком не слушал. Бледно-желтые обои выцвели, превратившись в нечто обветшалое. К окну прилипла провисшая серебряная мишура. В углу стояла маленькая, неровная рождественская елка, изо всех сил старавшаяся. Было занято лишь несколько столиков. Пожилая пара в пальто молча пила чай. Медсестра смотрела в окно, словно ожидая кого-то, кто не придет. Мужчина один с сложенной газетой и нетронутой сигаретой. И вот они. Миртл Уоррен и Том Риддл, вошедшие вместе. Молодые. Не на своем месте. Живые. Несколько человек обернулись, не обязательно недоброжелательно. Просто из любопытства. Сочельник так влиял на людей. Они выбрали столик у окна. Миртл наклонилась и прошептала, ее голос был заговорщическим и неуверенным: «Мы, наверное, выглядим… неуместно». «Как?» Он поднял бровь, слегка посмеиваясь. Она взглянула на остальных, затем снова на него. «Слишком молоды. Вместе в отеле на Рождество. Наверное, выглядит так, будто мы сбежали». Он вспомнил, как тогда огляделся. На странную обстановку, которая в то время казалась нормальной. На столик между ними. И он вспомнил, как произнес это, не дразня, не улыбаясь. Просто осторожно закрепил эту мысль. «А что, если бы мы были молодоженами?» Она моргнула. И в этом моргании, в этой хрупкой, опасной паузе, мир открылся. На одну безрассудную секунду он увидел это. Регистрация брака в Уайтчепеле. Никаких вопросов. Их имена изменены. Поезд, идущий куда угодно. На восток. На север. Совсем никуда. Никакого Хогвартса. Никаких планов. Никакой судьбы, высеченной в крови. Смертельных случаев не было. Эта мысль потрясла его сильнее любого проклятия. Она протянула руку через стол и взяла его за руку, теплую и маленькую. Подняв глаза, он вспомнил ее улыбку. Нежную. Как у человека, который уже знал, чем все закончится. «Тебе бы это не понравилось», — тихо сказала она. «Тебе суждено большее. Не спокойная жизнь со мной». И он вспомнил, как у него сжалось горло. Как, на этот раз, не было никакого хитрого ответа. Никакой маски. Только невыносимая тяжесть того, что тебя видят и любят безоговорочно. Она сжала его руку. «Но я все равно пойду с тобой», — добавила она. «Даже если это всего на неделю. Или на день. Даже если я буду знать, что это закончится». Это был тот самый момент. Тот самый момент, к которому он никогда не позволял себе возвращаться. И теперь, в последнюю секунду своей жизни, он осознал это с невыносимой ясностью. Он мог сказать «да». Эта мысль не вызывала ни триумфа, ни сожаления. Просто тихая, сокрушительная правда. Он мог уйти с ней. Сохранить ей жизнь. Сохранить ее своей.