Последняя секунда

Июнь 1943 г. Он не умер. Это было первое, что осознал Том. В один миг была боль, белая, всепоглощающая и уничтожающая, заклинание Гарри Поттера пронзало его насквозь, поле боя погрузилось в шум, свет и ярость. А потом… Камень под ногами. Воздух в легких. Тепло. Настоящее, живое тепло. Том пошатнулся. Его дыхание резко перехватило, слишком резко, слишком реально. Сердце билось. Не то отстраненное, размеренное, к которому он привык, а громкий, навязчивый стук в груди, требующий внимания. Он поднял руки перед лицом. Руки. Молодые руки. В основном без шрамов. Длинные пальцы без той легкой, неправильной скованности, которую он носил десятилетиями. Никакой серости. Никакой Темной Метки. Его рукава, черные шерстяные, слегка потертые на манжетах, были безошибочно узнаваемы. Мантия слизеринцев Хогвартса. Коридор вокруг него расплылся перед глазами. Высокие окна. Каменные арки. Запах пыли, пергамента и летней жары. Солнечный свет проникал сквозь стекло, яркий и бесцеремонный, освещая движущиеся фигуры, смеющихся, спорящих студентов, проходящих мимо него, как будто ничего в мире не закончилось. Потому что это не так. Не здесь. У него сжался желудок. Это не видение. Не сон. Не Кингс-Кросс и не какое-то пограничное наказание. Его чувства были слишком обострены для этого. Он слышал шаги. Голоса. Чувствовал, как солнце согревает левую сторону его лица. Живой. Он резко обернулся, чуть не столкнувшись с мальчиком, несущим стопку книг. Мальчик тихо вскрикнул и замер. Хаффлпафф. Второй курс, может быть. Круглое лицо. Желтая отделка на мантии. Испуганные глаза уже расширились, потому что, конечно же, так и должно было быть. Том схватил его за мантию, прежде чем успел одуматься. «Ты», — сказал он, голос молодой, чужой и неправильный для его собственного слуха, словно далекое воспоминание. «Что…» «С-сэр…?» Мальчик сглотнул. Том невольно усилил хватку. «Какой сегодня день?» «П-пятница», — пискнул мальчик. «Я имел в виду дату, идиот». Том автоматически усмехнулся, раздражение пронзило туман. Мальчик вздрогнул. Его взгляд метнулся по коридору, явно обдумывая побег. «Это… это июнь», — пробормотал он. «Тринадцатое». Мир перевернулся. Тринадцатое июня. В его жизни было только одно решающее тринадцатое июня. Том так резко отпустил мальчика, что тот пошатнулся назад, чуть не уронив книги. Том даже не заметил. Его мысли уже метались, холодные и острые, и вдруг его охватил сильный страх. Этого не может быть… этого не может быть. «Какой год?» — тихо, почти испуганно выплюнул он. Мальчик уставился на него, совершенно ошеломленный, губы дрожали. «Д-девятнадцать сорок третий?» — попытался он ответить. Том отпустил. Мальчик убежал. Коридор продолжал двигаться. Том Риддл стоял один под летним солнцем, пульс бешено колотил в ушах. Пятница, 13 июня 1943 года. День смерти Миртл Уоррен. День, когда он убил её. Его зрение потемнело по краям. Он уперся рукой в ​​каменную стену, тяжело дыша, пытаясь удержаться на её прохладной, прочной поверхности. Это не было милосердным загробным миром. Это не было ни наказанием, ни наградой. Это было хуже. Это было раньше. До дневника. До перелома. До нападения чудовища. До того, как он сделал выбор, который уже никогда не сможет отменить. Его пальцы впились в камень. Где-то в замке ещё была жива девушка в круглых очках с мягким голосом. И впервые в жизни, за все свои жизни, Том Риддл испугался того, что он может сделать со вторым шансом. Он бежал. Сначала бесцельно, без всякого достоинства. Просто движение, инстинкт гнал его вперед, словно тело помнило что-то, чего разум еще не успел осознать. Коридоры Хогвартса проносились мимо него в залитых солнцем полосах. Знамена слабо развевались в теплом июньском воздухе, вдалеке слышался смех, шаги, жизнь. Слишком много жизни. Она обрушивалась на него со всех сторон. Легкие горели. Одно это чуть не заставило его остановиться. У него не было таких легких десятилетиями. Не таких, которые бы сжимались, болели и втягивали воздух слишком быстро, слишком поверхностно. Сердце колотилось, колотилось. Безумное, паническое, колотившееся в ребрах, словно пытавшееся вырваться наружу. Лорд Волан-де-Морт не знал этого. Темный Лорд не чувствовал ничего подобного. Это была плоть. Это было семнадцать. Он пошатнулся, ухватившись за холодную каменную стену, и его охватила сильная тошнота. Его руки, его руки дрожали. Он смотрел на них на полсекунды дольше, чем следовало. Длинные пальцы, в основном без шрамов. Никакой серости. Никакой Темной Метки. Живой. Эта мысль чуть не сломила его. И тут его осенило. Острая, обжигающая боль вспыхнула вокруг его запястья. Он зашипел вслух, сжимая его, пальцы впивались в кожу, боль разгоралась горячо и настойчиво. Не только физическая, но и магическая, древняя, связывающая и сокровенная. На долю секунды ужас вспыхнул. Чистый, инстинктивный, животный. Затем нахлынуло узнавание. Нерушимая Клятва. Его дыхание прервалось. Он так давно этого не чувствовал. Не так. Не живым. Теперь это жгло, потому что реагировало, потому что что-то, с чем оно было связано, было в опасности. Непосредственной опасности. Магии было все равно на временные линии, парадоксы или умирающих темных лордов на полях сражений. Ей было важно только она. Миртл Уоррен. Его зрение сузилось. Клятва осталась в силе. Ненарушенная. А это означало… Он снова рванулся вперед, бросившись в спринт, от которого перехватило дыхание. Он знал дорогу, не задумываясь. Его ноги сами собой поворачивали, прежде чем разум успевал это сделать, ботинки стучали по камню, лестницы расплывались, а солнечный свет пробивался сквозь высокие окна. Студенты оглядывались назад, испуганные голоса шептали его имя. Но он не оглядывался. Он даже не слышал их. Пятница, 13 июня 1943 года. День конца света. Еще нет, — дико подумал он. — Не если я здесь. Не если я еще смогу… Его запястье горело сильнее, словно предупреждение, словно обратный отсчет. Он спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чуть не столкнувшись с парой рейвенклоуцев, которые в страхе прижались к стене. Где-то профессор рявкнул на него, чтобы он сбавил скорость. Где-то прозвенел звонок. Где-то Миртл Уоррен была в замке, живая, хрупкая и совершенно не подозревавшая, что вселенная вот-вот рухнет вокруг нее. Эта мысль заставила что-то резко скрутить его в груди. С самого детства он не испытывал такого страха, настоящего страха. «Слишком поздно», — прошептал голос. — «Ты всегда опаздываешь». Перед ним тянулся невыносимо обыденный коридор, ведущий к туалетам на втором этаже. Солнечный свет льлся по камням. Гобелен слегка колыхался на сквозняке. Всё выглядело точно так же, как и всегда. И это было самым ужасающим. Потому что история ещё не изменилась. Но могла измениться. Его запястье горело огнём, магия кричала в его жилах, Клятва привязывала его к единственной, отчаянной истине. Она всё ещё жива. И пока эта связь держалась, пока она горела, а не разлеталась вдребезги, у Тома Риддла ещё было время. Он побежал быстрее. — Он остановился на пороге. Одна нога внутри, другая снаружи. Словно каменная линия между коридором и туалетом была границей между мирами, которую он не мог пересечь без последствий. Его рука скользнула к дверному косяку, пальцы впились в холодный мрамор так сильно, что причинили боль. Он приветствовал эту боль. Она приковала его. Он не мог войти. Его грудь поднималась и опускалась неглубокими, неровными движениями. Первым делом его настиг запах. Влажный камень, старая вода, слабый запах мыла и что-то гнилое и опасное. Запах места, где все закончилось. Где закончилась ее жизнь. Его зрение затуманилось, края комнаты размылись, и на одну ужасающую секунду он снова оказался там. Кровь на плитке, разбитые зеркала, ее тело неестественно неподвижно… «Нет», — почти беззвучно выдохнул он. Его запястье резко зажгло, словно в ответ. Еще нет. Он закрыл глаза. Если он войдет, а ее там не будет… Если он войдет и найдет только тишину, если время уже вернется на свои места… Его колени грозили подкоситься. И тут он услышал это. Звук настолько тихий, что едва уловил его. Прерывистое дыхание. Приглушенный, прерывистый всхлип. Его глаза распахнулись. Медленно, так медленно, словно он вошел во сне, он шагнул внутрь. Она была там. Именно там, где была. Миртл Уоррен стояла у раковин, сгорбившись, дрожа, ее отражение слабо искажалось в потускневших зеркалах. Ее пальцы крепко сжимали кусок пергамента, смятый и влажный, костяшки побелели. Рисунок. Его грудь резко сжалась, когда он узнал его. Тщательно выверенные линии, знакомые изгибы мраморной раковины, мелкие декоративные детали, которыми она была одержима. Тот, который он украл. Тот, который преследовал его. Она плакала. Живая. Дышащая. Ее грудь поднималась и опускалась, неровно и реально. Один из ее хвостиков выпал, прилипнув к влажной щеке. Очки слегка сползли с носа. Солнечный свет из высокого окна попадал в ее волосы, делая их теплыми, мягкими и мучительно обычными. Живая. Дышащая. Мир перевернулся. Дыхание Тома вырвалось прерывистым потоком и больше не возвращалось. Его зрение сузилось, по краям мерцала тьма, и он инстинктивно рванулся вперед, ухватившись за стену, прежде чем окончательно рухнуть на нее. Его лоб прижался к холодному камню. Плечи резко задрожали, словно что-то внутри него треснуло насквозь. Она была прямо здесь. После пятидесяти пяти лет могил, призраков, крови и огня, после целой жизни, посвященной стиранию, она была прямо здесь. Он не мог говорить. Он не доверял своему голосу. Не доверял тому, что, произнеся ее имя, он не разрушит все, что она не исчезнет, ​​как дым, что комната не растворится и не бросит его обратно на поле боя, умирающего и слабого. Он наблюдал, как ее пальцы теребит край пергамента. Как она шмыгала носом, вытирала нос тыльной стороной ладони, размазывая чернила. Как она наклонялась ближе к раковине, изучая ее сквозь слезы, словно это была головоломка, которая могла бы наконец объяснить мир. Она внезапно пошевелилась, сделала прерывистый вдох, и его сердце бешено заколотилось. Его рука дернулась, ей не терпелось дотянуться до нее, почувствовать неоспоримую истину ее тепла. Но он не двигался. Если он коснется ее слишком рано, если он ее напугает, если это будет хрупко… Он не мог допустить, чтобы она снова исчезла. Поэтому он остался на месте, полурухнув к стене, не отрывая от нее глаз, словно она была чудом, свидетелем которого он не заслуживал быть. Живая. Дышащая. И впервые с той ночи, когда он убил ее, Том Риддл не чувствовал себя непобедимым. Он чувствовал ужас. Потому что на этот раз он точно знал, что поставлено на карту. Она почувствовала его еще до того, как увидела. Это знакомое покалывание в затылке, ощущение, что за ней наблюдают. Миртл напряглась, крепче сжимая смятый рисунок. Она резко повернулась, уже готовая к гневу, к обвинению, ко всем вопросам, которые она носила в себе, как камни. «Ты», — сказала она резко и обиженно. «Значит, ты…» И тут она замолчала. Потому что Том Риддл смотрел на нее не так, как всегда. Он не был спокоен. Он не был весел, не был отстранен, не был заботливо-мягким. На нем не было того раздражающего спокойствия, которое заставляло все казаться контролируемым, неизбежным. Он был бледен, бледный, как пепел, и прислонился к стене, словно это было единственное, что удерживало его на ногах. Его грудь слишком быстро поднималась, рука крепко сжимала бок, а глаза… Его глаза были неправильными. Они были яркими. Стеклянными. Широко раскрытыми, как она никогда раньше не видела, словно он смотрел на что-то невозможное, на что-то, о существовании чего ему говорили. Он посмотрел на неё так, словно она могла исчезнуть, если он моргнет. Её гнев утих, смутился, сменившись чем-то тревожным. «Том?» — её голос смягчился, несмотря на её нерешительность. — «Что случилось?» Она сделала нерешительный шаг к нему. Он вздрогнул. Не назад, никогда назад, но всё же, резкий, инстинктивный толчок пронзил его, словно её движение обожгло. Его дыхание прервалось, прерывистый звук, который он не узнал как свой собственный. На секунду показалось, что он вот-вот упадет на пол. «Не…» — слово вырвалось у него из горла прежде, чем он успел его остановить. Он тяжело сглотнул. Попробовал снова. «Не двигайся. Пожалуйста». Ее брови нахмурились, тревога сменила подозрение. Она никогда не слышала от него таких слов. Вообще ничего подобного от него. «Что случилось?» — спросила она снова, тише. «Ты меня пугаешь». Она подошла достаточно близко, чтобы он мог видеть едва заметные веснушки на ее носу. Тонкую складку между бровями, когда она хмурилась. Знакомое, до безумия обыденное тепло ее присутствия. Живое. Дышащее. Ее магия касалась его без сопротивления, без той холодной пустоты, которую он помнил. Его зрение затуманилось. Он сделал глубокий вдох, который пронзил его насквозь, и поднял взгляд на нее. Она смотрела, как он смотрит на нее, неуверенность перерастала в нечто вроде страха. Она пыталась прочитать его, понять эту странную, сломленную версию мальчика, которого любила. Он не мог позволить ей остаться здесь. Эта мысль, резкая и неотступная, пронзила туман в его голове. Это место убивает её. Стены, раковина, сам воздух кричали об этом. Каждый его инстинкт, старый, жестокий, отчаянный, поднялся, крича: «Вытащите её отсюда! Сейчас же! Немедленно!» Но он не мог пошевелиться. Он боялся, что если прикоснётся к ней, она исчезнет. Что если произнесёт её имя вслух, этот момент оборватся, станет жестоким и окончательным. Он прожил слишком долго, мир научил его не доверять. «Уорр…» — едва слышно произнес он. Он остановился, челюсть напряглась, дыхание перехватило. Ее глаза слегка расширились. «Ты выглядишь так, будто увидел призрака», — сказала она, пытаясь изобразить слабую, неуверенную улыбку. Она замолчала, увидев, как изменилось выражение его лица. В его глазах были слезы. Не текли. Пока нет. Но они были, безошибочно, жгли уголки взгляда, который никогда прежде не смотрел на нее так. Том Риддл не плакал. Все это знали. Он это знал. И все же что-то внутри него распадалось в режиме реального времени, разрываемое невозможным фактом того, что она стоит перед ним, живая, страдающая и реальная. «Мне нужно, чтобы ты пошла со мной», — хрипло произнес он. Это не был приказ. Это не было гладко. Это было грубо, лишено всякой хитрости и самоконтроля. «Прямо сейчас», — добавил он, словно мир мог рухнуть, если она откажется. «Пожалуйста. Просто… уходи отсюда». Она замерла, бросив взгляд на раковину, на рисунок, сжатый в руке. Множество вопросов давило на нее, требуя ответа. Гнев все еще оставался, неразрешенный и острый. Она не двигалась. Момент растянулся, хрупкий и гудящий, и вдруг тяжесть всего, что она несла, снова обрушилась на ее грудь. Рисунок сморщился в ее руке, пальцы сжались, костяшки побелели. «Нет. Ты… ты не можешь использовать меня так. Почему?» — потребовала она, голос ее дрожал от влажного камня. «Почему это, Том?» Она снова подняла страницу между ними, теперь дрожа. «Я нарисовала это несколько месяцев назад. Это было пустяком — просто от скуки, просто глупая раковина. А потом она исчезает. И ты смотришь мне в глаза и говоришь, что никогда ее не видел». У нее перехватило дыхание. «Я должна думать, что тебе так понравилось, что ты украл это?» Слова вырвались быстрее, острее, прежде чем она успела их остановить. Боль, гнев, страх — всё переплелось воедино. Он слышал всё это раньше. Он открыл рот, и из него не вырвалось ни слова. «Это была Олив Хорнби», — сказала она, голос её дрожал. «Она смеялась надо мной. Сказала, что я следующая. Сказала, что никто никогда не придёт меня спасти». Её губы дрожали. «Даже ты. Потому что ты ненавидишь маглокровок. Потому что все это знают». Слова прозвучали как удары. «А я думала…» — Её голос дрожал, но она не отводила взгляда. «Я думала, что она может быть права. Ты никогда не боишься. Ты всегда так уверена, что со мной ничего не случится». Она сглотнула. «Как? Как ты можешь быть так уверена? Зачем тебе это?» — воскликнула она. «Почему этот дурацкий рисунок важен? Скажи мне!» На мгновение он мог только смотреть на неё. Живую. Дышащую. Плачущую. Разъяренную и обиженную, она всё ещё смотрела на него так, словно он был ответом на все вопросы. Ожог на запястье вспыхнул с новой силой, обжигая его изнутри. Клятва кричала. Сейчас. Сейчас. Сейчас. «Миртл», — выдохнул он. Звук её имени, её имени, пронзил воздух, словно разрыв. Она замерла. Никакой игривой интонации. Никакой привычной нежности. Просто её имя, хриплое и дрожащее на его языке, словно ему было больно его произносить. У неё перехватило дыхание, глаза расширились, сквозь гнев прорвало замешательство. Он никогда не называл её по имени. Том сделал шаг к ней, а затем остановился, словно боясь, что его движение может разбить что-то хрупкое и редкое. «Пожалуйста», — хрипло сказал он. «Всё. Я расскажу тебе всё. Клянусь». Его голос дрогнул, несмотря на него. «Но не здесь. Пожалуйста, только не здесь». Она покачала головой, слезы текли по ее щекам. Она посмотрела на него так, словно не узнала. Словно пыталась примирить любимого мальчика с тем, кто стоит перед ней сейчас. Мальчика бледного, дрожащего, отчаянного, от которого у нее сжималось сердце. «Том, — тихо сказала она, — ты меня пугаешь». Что-то внутри него сломалось. Давление, ужас, невыносимое осознание того, что эта комната отнимет у него, если он потерпит неудачу, если он опоздает, — все это рухнуло. Его колени с глухим, эхом ударились о мокрую плитку. Он опустился на колени. Казалось, этот звук захватил воздух в комнате. «Миртл, — снова прошептал он, и на этот раз совсем не сдерживая дыхания. Его руки дрожали, голова слегка склонилась, словно само это слово было слишком тяжелым. — Пожалуйста». Ее дыхание прерывистое. Том Риддл не опустился на колени. Он не умолял. Он не развалился вот так. И все же он был здесь. На грязной плитке сломанного туалета, глаза блестели от непролитых слез, голос дрожал, словно вот-вот разорвется на части. «Я не могу…» — начал он, едва слышно. «Я расскажу тебе все. Обещаю, просто… пойдем со мной. Я умоляю тебя». Она смотрела на него, сердце бешено колотилось, рисунок выскальзывал из онемевших пальцев. Растерянность боролась со страхом, гнев — с любовью. Ее разум кричал, что все это неправильно, что что-то ужасно не так. Но мальчик, которого она любила, стоял перед ней на коленях. Называл ее по имени. Умолял. И она никогда, ни разу, не представляла себе мир, где Том Риддл смотрит на нее так, словно она — абсолютный центр его мира. Затем он поднял голову, их взгляды встретились, и впервые она ясно увидела это. Ужас. Не страх быть обнаруженной. Не страх потерять контроль. Страх потерять ее. Комната словно затаила дыхание. И впервые судьба поколебалась. Она кивнула. Не решительно, не храбро, лишь слегка, беспомощно, словно выбор уже был сделан где-то глубже, чем разум. Она шагнула к нему и инстинктивно протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Он вздрогнул. Движение было резким, почти насильственным. Он мгновенно встал на ноги, тяжело дыша, с дикими глазами, словно ее прикосновение могло обжечь его или, что еще хуже, сломить. Она замерла. «Том…?» «Прости», — слишком быстро произнес он, слова сбивались в кучу. «Я не хотел… просто… пожалуйста. Нам нужно идти. Сейчас же». Она нахмурилась, замешательство нахмурило брови, но он не дал ей времени задать вопросы. Он прошел мимо нее, мягко, но настойчиво ведя ее к двери, одна рука зависла в нескольких сантиметрах от ее спины, но так и не коснулась ее. «Обещаю», — хрипло сказал он, снова и снова оглядываясь на нее, словно пытаясь убедиться, что она все еще здесь. «Просто, пожалуйста, Миртл. Просто пойди со мной». Она помедлила еще мгновение, прежде чем выйти в коридор. В тот момент, когда она переступила порог, жжение на его запястье немного утихло. Не исчезло полностью, но стало тише, устойчивее. Время все еще тянулось. Он последовал за ней, сердце бешено колотилось, он с лихорадочной точностью осматривал коридоры. Каждая тень казалась угрозой. Каждый угол — обратным отсчетом. Ему нужно было безопасное место. Место, защищенное от всего, что уже произошло. Эта мысль едва успела сформироваться, как замок ответил на нее. Воздух изменился. Камни перед ними замерцали, перестраиваясь с мягким, почти благоговейным звуком. Из ниоткуда развернулась арка, элегантная, незнакомая и одновременно мучительно знакомая. Комната Требований. У него перехватило дыхание. Он не вызывал ее. Не просил. Даже не знал, придет ли она еще. Но она все равно услышала его. Миртл резко остановилась, уставившись на него. «Том…?» Он не ответил сразу. Страх снова нахлынул, острый и холодный. Эта комната когда-то была их. Она слишком много видела. Хранила слишком много воспоминаний. Он ужасно боялся, что, войдя внутрь, разорвет хрупкую нить, скрепляющую это чудо. Он повернулся к ней, сжав кулаки. «Войди первой», — тихо сказал он. «Что? Зачем?» Ее глаза расширились. «Пожалуйста», — повторил он, и это слово вырвалось из него, словно признание. Он приготовился к этому. К тому, что комната поглотит ее целиком. К тому, что она исчезнет в тот момент, когда переступит порог. К тому, что мир резко исправится и оставит его одного, умирающего, на поле боя, которого больше не существует. Миртл встревоженно посмотрела ему в лицо, но кивнула и шагнула вперед. Она исчезла в комнате. На полсекунды коридор опустел. Сердце Тома замерло. Вот и все, подумал он про себя. Здесь все заканчивается. Но он должен был рискнуть. У него не было другого выбора. Он шагнул внутрь. Комната разверзлась вокруг него в потоке тепла и света. Она была там. Стояла прямо внутри, точно так же, как и мгновение назад, повернувшись к нему с растерянным, обеспокоенным выражением лица. Живая. Дышащая. Настоящая. Это зрелище поразило его, как физический удар. Колени чуть не подкосились снова, но на этот раз он удержался, одной рукой вцепившись в дверной косяк, когда облегчение нахлынуло на него с такой силой, что причинило боль. Он тяжело сглотнул, вдыхая воздух в легкие, которые отказывались слушаться. Она все еще была там. Комната не забрала ее. Мир не исправился. Время, чудесным, невозможным образом, исказилось. «Том… ты меня ужасно пугаешь. Что происходит?» Она сделала глубокий вдох, медленный и прерывистый, брови снова нахмурились, когда шок утих, и неразрешенные вопросы хлынули обратно. «Том, — сказала она, в голосе звучало разочарование. — Ты не можешь просто так тащить меня через весь замок и…» Она беспомощно указала на комнату. «Ты даже не выглядишь вменяемым». Он вздрогнул. Едва заметно. Затем он посмотрел на нее так, как она никогда раньше не видела. Не расчетливо, не настороженно, не с весельем или отстраненно. В его глазах была боль. Обнаженная, мучительная боль. И страх. Настоящий страх, лишенный гордости, жестокости и контроля. Его голос почти понизился. «Можно…?» Он сглотнул. «Можно я тебя обниму?» Слова повисли между ними, хрупкие, как стекло. Она смотрела на него, совершенно озадаченная. Том Риддл не спрашивал. Он брал, он решал, он забирал. Он никогда прежде не просил разрешения подобным образом. Но этот Том, эта дрожащая, сломленная версия его самого, ждал. Ее гнев утих, сменившись чем-то более мягким и глубоко тревожным. Она не понимала, что происходит. Она не понимала его. Но ее беспокоил взгляд в его глазах. Поэтому она кивнула. Всего один раз. Он резко вдохнул, словно готовясь к удару. Мучительно медленно он шагнул к ней. Каждое движение было обдуманным, осторожным, словно воздух мог расколоться, если бы он двинулся слишком быстро. Его руки замерли у ее боков на долгую, ужасную секунду, не решаясь коснуться. Готовясь исчезнуть. Затем он обнял ее. Осторожно. Благоговейно. Словно она была чем-то драгоценным, хрупким и незаменимым. Она была тёплой. Осознание этого ударило его так сильно, что колени чуть не подкосились. Тёплой, плотной, настоящей. Её сердцебиение было мягким, живым звуком под его ладонью. Её волосы коснулись его щеки, знакомые и невероятно живые, пахнущие ландышем, летом и ею самой. Она не исчезла. Она не поблекла. Она была здесь. Из его груди вырвался прерывистый, приглушённый звук, наполовину всхлип, наполовину вздох, и прежде чем он успел остановиться, он уткнулся лицом в её волосы. Его хватка усилилась, не собственническая, не требовательная, просто отчаянная, он держал её так, словно весь мир пытался оттолкнуть её. Он почувствовал, как по щекам текут слезы, горячие и неудержимые. И Том Риддл заплакал. Тихо и почти незаметно. Его плечи медленно дрожали, когда десятилетия сдерживания, пустоты, забвения рухнули в одно мгновение. Он прижался лицом к её голове, дыхание тихо прерывалось, словно он вдыхал воздух только из неё. «Я здесь», — неуверенно прошептала она, медленно поднимая руки, чтобы обнять его в ответ. «Том… я прямо здесь». Ее слова сломили его. Он цеплялся за нее, дрожа, словно единственное, что удерживало его в этом моменте, в этой версии его жизни, — это ощущение ее в его объятиях. Живой. Дышащей. В безопасности. Все еще его. И впервые с тех пор, как пятьдесят пять лет назад в женском туалете умер мальчик, которым он был, или, по крайней мере, сейчас, Том Риддл позволил себе поверить в это. Она была настоящей. Они все еще здесь. И мир не забрал ее.