«Мой самурай сегодня в темнице...»

Комната Феликса была наполнена ароматом дорогих благовоний, который за годы превратился для него в запах тошноты. Здесь, в этих золотых стенах, каждый предмет имел свою цену, и самой дешевой вещью был сам Феликс. Утро началось с того, что служанки, испуганно отводя глаза, принесли новый наряд. Это был тяжелый халат из плотного чёрного шёлка, расшитый золотыми нитями так густо, что ткань стояла колом. Кан лично выбрал его. Он любил, когда Феликс выглядел как драгоценное изваяние — неподвижное и безгласное. — Сегодня снова прибудет гость из династии Цин, — раздался за спиной холодный голос мужа. Феликс вздрогнул, но не обернулся. Он чувствовал присутствие Кана кожей: холод, исходящий от него, пробирал до костей даже в душный полдень. Кан подошел вплотную, положив тяжелые ладони на узкие плечи Феликса. Его пальцы медленно скользнули к шее, слегка сжимая её, пробуя на прочность. — Ты наденешь этот шелк. И ты будешь сидеть на приеме по правую руку от меня. Три часа, Феликс. Три часа абсолютной неподвижности. Если я замечу, что ты хотя бы раз отвел взгляд от стола или твоя спина согнулась под весом этого платья… — Кан наклонился, его дыхание опалило ухо Ликса, — я прикажу страже выпороть твоего самурая в темнице. По одному удару за каждую секунду твоего непослушания. Феликс закрыл глаза. Его «черные ресницы» задрожали, намокая. — Я… я понял, господин. Вечер превратился в изощренную пытку. Халат весил целую вечность. Золотая вышивка врезалась в кожу, натирая плечи до крови, которую не видел никто под слоями ткани. Феликс сидел, выпрямив спину, как натянутая струна. Перед ним стояли изысканные блюда, к которым он не смел прикоснуться. Кан и Мандарин вели неспешную беседу о налогах, казнях и поставках опиума. Мандарин то и дело бросал на Феликса липкие, оценивающие взгляды. — Ваша «птица» подозрительно тиха, Кан, — усмехнулся гость, протягивая руку и бесцеремонно трогая край рукава Феликса. — У нас в Цин таких учат петь, подрезая связки. Чтобы голос был тоньше. Кан лишь холодно улыбнулся, наблюдая, как Феликс застыл, боясь даже вздохнуть. Под столом Кан поставил свою ногу на стопу Феликса и с силой надавил каблуком, дробя пальцы. Ликс не шелохнулся. Лишь его лицо стало еще белее, сливаясь с цветом пудры. Когда пир закончился, и гость удалился, Кан заставил Феликса подняться. Ликс едва не упал — ноги онемели, а раздавленная стопа взорвалась вспышкой боли. — Ты справился, — почти нежно сказал Кан, хватая его за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Но твои глаза… в них всё еще слишком много надежды. Это раздражает. Он резко дернул Феликса за ворот халата, и золотые нити с треском лопнули, оставляя на нежной коже шеи рваные царапины. Кан швырнул его на татами. — Разденься. Сам. Дрожащими руками Феликс распутывал бесконечные узлы. Он знал, что будет дальше. Кан никогда не оставлял его тело в покое после приемов. Это был способ «смыть» с него чужие взгляды, перекрыть их своей жестокостью. Кан взял тонкую бамбуковую трость, которая всегда лежала у изголовья кровати. — Ложись на живот, — скомандовал он. Первый удар пришелся по пояснице. Феликс впился зубами в подушку, подавляя крик. Шелк, который только что украшал его, теперь валялся на полу рваной кучей, а по спине Ликса расцветали алые полосы. Кан бил методично, без гнева, с холодным расчетом хирурга. — Это за то, что ты смотрел на Мандарина, — удар. — Это за то, что ты смел думать о побеге, — удар. Закончив, Кан отбросил трость и прижал избитого, дрожащего Феликса к себе. Он заставил его перевернуться и смотреть ему в глаза, пока брал его — грубо, лишая последних сил. В эти минуты Феликс окончательно понял: его халат — это не одежда. Это саван. И из этого дома он выйдет либо в нем, либо вперед ногами. «Не увядай...» — шептал он про себя, пока мир вокруг тонул в темноте и боли. «Пожалуйста, не увядай, сакура в моем саду».