«Мой самурай сегодня в темнице...»

Если физическая боль  стала для Феликса привычным фоном, то страх за сына вскрыла ту единственную рану, которую нельзя было замазать белилами. Его материнское сердце.  Утро началось подозрительно тихо. Кан не пришёл в спальню, не прислал слуг с новыми приказами. Феликс, едва передвигая ноги после ночного «воспитания», накинул простой халат и вышел на террасу. Внизу, на тренировочном дворе, он увидел своего сына.  Джисону было всего пять, но Кан уже приказал выковать для него настоящий меч. Мальчик стоял в центре круга, окружённый стражниками, и его крошечные ладони были сбиты в кровь о грубую рукоять.  — Мама! — крикнул ребёнок, заметив Феликса. Его лицо было бледным, в глазах застыли слёзы, которые он не смел пролить при отце.  — Назад, — раздался голос Кана из тени навеса. Он медленно вышел на свет, держа в руках тяжёлую плеть из сыромятной кожи. — Твоя мать пришла посмотреть, насколько ты слаб, Джисон.  Феликс бросился вниз по ступеням, игнорируя вспышки боли в спине. — Пожалуйста, господин! Он ещё мал, он не может держать сталь так долго!  Кан остановился в шаге от Феликса. В его глазах не было гнева — только ледяной расчёт хирурга, вскрывающего живую плоть. — Он слаб, потому что ты кормишь его своей нежностью. Ты делаешь из него калеку, Ликс. И раз ты так печёшься о его руках… — Кан обернулся к стражнику. — Принесите чашу с солью.  Сердце Феликса упало. Он знал этот метод. — Нет… умоляю, не надо.  — У тебя есть выбор, — Кан перехватил рукоять плети. — Либо я заставлю его опустить израненные ладони в соль за каждый промах в ударе. Либо… ты сам накажешь себя за него. На его глазах. Чтобы он видел, к чему приводит слабость.  Джисон задрожал, выронив меч. Лезвие со звоном ударилось о камни. — Я… я сам, — прошептал Феликс. Голос его был едва слышен, но в нём звенела сталь отчаяния.  Кан удовлетворённо кивнул. Он приказал Феликсу встать на колени перед сыном. — Смотри, Джисон, — сказал муж, вкладывая тонкую бамбуковую розгу в дрожащую руку Феликса. — Твоя мать сейчас будет бить себя по рукам. За каждый твой промах. Если он остановится или удар будет слишком слабым — я ударю тебя плетью.  Это была высшая форма насилия. Феликс занёс руку над собственной ладонью. Первый удар обжёг кожу. Второй оставил багровую полосу. Джисон закричал, пытаясь подбежать к матери, но стражники грубо перехватили его.  — Бей, Ликс. Сильнее, — командовал Кан. — Ты ведь не хочешь, чтобы я прикоснулся к нему этой плетью?  Феликс бил. Раз за разом. Слёзы застилали глаза, когда он видел ужас в зрачках своего ребёнка. Он разрушал себя физически, но Кан разрушал нечто большее — он вбивал клин между ними. Он заставлял сына видеть в матери источник боли, а в себе — единственного, кто может эту боль прекратить.  К концу часа ладони Феликса превратились в сплошное кровавое месиво. Он не мог даже сжать пальцы. Кан подошёл к нему, приподнял за подбородок и заставил посмотреть на рыдающего сына.  — Вот видишь, малыш? — Кан притянул Джисона к себе, погладив его по голове той же рукой, которой только что избивал Феликса. — Твоя мать причиняет себе боль, потому что ты плохо старался. Если не хочешь видеть его кровь — слушайся только меня.  В этот момент Феликс понял, что Мандарин и его муж — это не просто враги. Это демоны, которые сожрут его сына, если он не сбежит. «Брошу семью, сына и мужа», — пронеслось в его голове, как ядовитое откровение. Чтобы спасти душу Джисона, он должен был стать для него мертвецом. Он должен был исчезнуть.  Ночью, когда Кан в очередной раз пришёл в его постель, Феликс не сопротивлялся. Он лежал неподвижно, глядя на свои забинтованные руки, и представлял тёмные коридоры тюрьмы, где в такой же тишине страдал Хван.