Когда захочешь умереть, позвони — я помогу

      — Всё нормально?       — Да.       — Точно?       — Точно.       На фоне очень громко играет приветственная музыка. Из концертного зала слышны крики, визги, аплодисменты, отбивающие в такт этой мелодии. В ней точно был какой-то ритм, причём несложный, нет, совершенно обычный, но почему-то Дима его не слышит. Он стоит за кулисами, переминаясь с ноги на ногу, и стучит пальцем по бедру, пытаясь повторить знакомые биты, однако каждый раз сбивается и начинает заново. Он искренне не понимает, что он делает не так.       — Точно-точно? — Серёжа внимательно наблюдает за тем, как его друг втыкает в пока ещё пустую сцену. Его немного напрягает такое странное волнение: они уже не в первый раз выступают перед публикой (более того, предстоящее выступление — уже второе за день!), так почему трое, включая его самого, относительно спокойны, а четвёртый ведёт себя так, будто проходит стажировку в комики?       — Да погоди ты, я думаю! — Дима немного нервно отмахивается от назойливых вопросов и тихо цокает. Опять сбился, придётся снова вслушиваться.       — Приятно познакомится, "думаю", а я "дапогоди", — Серёжа поджимает губы в тупой улыбке и наконец получает желаемое: Позов поворачивается в его сторону, первые пару секунд хмурится, переваривая услышанное, а после отворачивается обратно в очевидной попытке скрыть смешки. Безумно старая и очевидная шутка, но никто в мире не смог бы пересказать её также забавно, как это делал Матвиенко, — Ты себя нормально чувствуешь?       В ответ раздаётся только молчание, расшифровать которое не поможет ни один переводчик. Дима понимает, что что-то внутри него меняется, но сделать с этим ничего не может. Или не хочет. Он живёт по принципу "не трогай, пока работает": он продолжает идти по тропинке своей судьбы размеренным шагом, не обращая внимания на подозрительные мелочи. К мелочам относится апатия, вечная усталость, потеря вкусовых ощущений, неспособность адекватно оценивать своё эмоциональное состояние. Видимо, в этот список пора вписывать пунктик про пропавшие ноты в музыке. Но Позов предпочитает игнорировать все эти моменты, ведь в остальном то всё в порядке, верно? Он может ходить на работу, общаться, есть, пить, пускай даже не с таким удовольствием, как раньше. Зачем что-то придумывать, пытаться что-то исправлять, если это не так уж и сильно мешает?       Однако последствия такого образа жизни постепенно настигают его. Как говорится, если всегда плыть по течению, однажды лодка просто перевернётся, и тогда придётся приложить усилия, чтобы не захлебнуться.       Музыка вокруг внезапно становится тяжелой, мерзко давящей. Она бьёт по вискам и сильно гудит, как сломанные часы. Дима морщится и суёт в карман руку, доставая блистер с короткой надписью "Цитрамон П". Он выдавливает коричневую таблетку себе в ладонь и закидывает её в рот, параллельно начиная её жевать. Как такая маленькая кругляшка может быть настолько горькой, он не знает. В любом случае, главное, что всегда помогает. Это ещё одна причина, почему он не идёт к врачу: если от головной боли его спасает настолько слабое лекарство, то его состояние нельзя назвать опасным. Это просто усталость.       У него. Нет. Никаких. Проблем.       Серёжа смотрит и глухо выдыхает. До выхода на сцену меньше минуты. Арс с Антоном уже стоят позади и мысленно настраиваются на предстоящее выступление. Надо срочно вызволять товарища из состояния "пойдёт" и переводить в "готов к труду и обороне".       Он кладёт ладонь на плечо Димы и немного сжимает пальцы.       — Смотри у тебя проблема где? — он забирает всё внимание на себя, привлекая даже находившихся неподалёку коллег, — Где-то в мозге. А раз она в мозге, то забудь о ней, и она пропадёт! Чего сложного-то? — он нарочно ставит ударение в "мозге" на последний слог, то ли чтобы побесить, то ли иной раз рассмешить.       Дима улыбается. Эта логика настолько же нелепа, насколько глупа предыдущая шутка, но сейчас это его не смущает. Его смущает чужая рука, точнее её температура: низкая, будто только из морозилки вынули. Он хочет убрать её с плеча поскорее.       — Чего случилось? — Антон широко моргает и немного басит от усталости, однако всё ещё выражает смутное беспокойство.       — Концерт после утренних съёмок случился, — Серёжа грустно ухмыляется, — На следующей неделе истории снимать будем, я короче предлагаю взять историю про ограбление морга, и всем, кроме вора, играть трупов, — он вслух хихикает и кладет палец свободной руки на нос, — Чур не я грабить буду.       — Чур не я! — Арсений быстро вклинивается в диалог и повторяет жест, забивая себе лучшую роль.       — Чур не я, — Антон почти одновременно присоединяется, хоть и не до конца понимает, зачем. Троица смотрит на четвёртого, который не то, что не успел высказаться: он даже вникнуть в суть игры не успел. Лишь осознав, что он будет выполнять работу за остальных в какой-то из параллельных вселенных, где эта выдуманная история приключится, он жмурится и со смешком выдыхает:       — Пидарасы.       Все хохочут. Настрой на выступление поднимается как раз вовремя: со стороны сцены доносится голос Стаса, и парни по очереди вываливаются на сцену. Дима вскидывает руки, здороваясь с полным людей концертным залом. Его губы растянуты в широкой улыбке, а глаза щурятся, всматриваются в случайные лица зрителей. Они все похожи, словно в редакторе персонажей кто-то долго нажимал кнопку с игральной костью и создавал немыслимое количество статистов. Это успокаивает Позова. Гораздо легче делать что-то на публику, когда не чувствуешь себя окружённым чужими взглядами.       Однако один чужой взгляд всё-таки есть. Дима глазеет на последний ряд партера (докуда зрения ещё хватает) и щурится не в попытке рассмотреть, а, скорее, в лёгком недоумении. На крайнем кресле, хлопая в ладоши, сидит белый человек. Не в том смысле, что светлокожий или седой, нет, просто белый, ещё и без признаков одежды на теле. Очертания его лица с такого расстояния увидеть невозможно, зато сказать, куда обращено его внимание, смог бы даже слепой.       Он смотрит на Диму. Не на сцену, не на всю алмазную четвёрку, а точно на Диму. Смотрит долго, аплодируя вместе со всем залом, словно вливается в этот незнакомый ему коллектив. Его поза расслаблена, она кричит об уверенности и полном контроле ситуации. Одно его присутствие отвлекает так сильно, будто сейчас звезда концерта он, а никак не группа импровизаторов. Непонятный человек слишком цепляет чем-то неизвестным.       Но шоу начинается. Пора выкинуть из головы лишние мысли и сосредоточиться на юморе. И спустя несколько минут, во время приветственной речи, Дима замечает, что крайнее кресло на последнем ряду партера больше не занято.

***

      — До выходных, получается, — Антон уже стоит в уличной одежде и жмёт своим друзьям и коллегам руки. И когда он только успевает так быстро переодеться? Минуту назад все только за кулисы зашли, а он уже в полной экипировке, готовый бежать по делам в новое место. Дима вздыхает, на словах прощаясь с ним, и продолжает переобуваться на маленьком пуфике, заменяя сменные кроссы на зимние ботинки. Шастун уходит быстро, и в коридоре можно расслышать, как он вызывает такси.       — Я в субботу подъеду сразу к началу съёмок, с полным марафетом, если что, — Арсений смотрит в зеркало и поправляет шарф, — У меня утром, так сказать, работа по специальности, — он выдаёт гордый смешок и, не уступая Антону в скорости, желает всем хорошего вечера и убегает.       Дима трёт глаза кулаком и надевает зелёное худи. Его ткань опускается на сгорбленные плечи и внезапно тяжелеет, словно её обливают водой. То ли это влияние недосыпа, то ли тело просто вымотано до трясучки, но факт, что обычная кофта давит сильнее, чем отвратительное состояние, остаётся мерзким, липким фактом.       Телефонный звонок. "Александр Менеджер Пятница в 20"       — Дмитрий, добрый вечер. Завтра всё в силе, ничего не отменяется, не задерживается? — просто уточняющий звонок от одного из ответственных за завтрашние съёмки лица. Стандартная процедура.       — Добрый, да, буду вовремя, — он отвечает на автомате, надеясь, что больше вопросов не последует.       — Отлично, тогда в семь ждём вас!       Дима хмурится.       — В семь? Не в восемь?       — Да, в восемь уже начинаются съёмки, за час надо быть. Вы же помните это? — голос по ту сторону трубки становится обеспокоенным.       Дима ругается себе под нос. Он неправильно записал этот контакт. Точнее, записал правильно, но не понял, что он вообще записал. Значит, перерыва между съёмками у него не будет и придётся лететь на другую площадку, чтобы успеть.       — Да, я помню, немного запутался, — он старается звучать как можно увереннее, — Завтра буду вовремя, не беспокойтесь.       — Ох, хорошо, я вас понял. До свидания, Дмитрий, — голос звучит облегчённо.       — Да, до свидания.       Дима успевает только нажать на кнопку сброса вызова, как на экране высвечивается новое имя. "Кос".       — Алё, Дим?       — Да, привет, — он отвечает с усталой улыбкой. Приятно разговаривать с другом.       — Здаров, — голос из телефона тоже звучит весело, — Слушай, по поводу завтра звоню: можешь приехать пораньше на часик? Надо будет пообсуждать пару моментов, все дела, ну, ты знаешь.       Дима вспоминает график. "Часик" перед этими съёмками он планировал потратить на обед.       — Блин, Ром, извини, никак вообще, у меня ещё всё утро поминутно расписано.       — На полчасика хотя бы? — голос почти умоляющий.       Дима выдыхает, мысленно переставляя дела в своём расписании.       — Только с условием, что я смогу во время этих тридцати минут есть.       — Брат, я тебе даже закажу всё, что пожелаешь!       — Понял тебя. Ладно, тогда давай, — в трубке раздаётся воодушевлённое "окей, до завтра", после чего Дима выключает телефон и опускает локти на колени. Кофта всё ещё давит на плечи. А ещё в этом коридорчике воняет чем-то сырокопчёным. Как-то даже нечестно: ноты и вкусы пропали, зато мерзкие запахи стали только насыщеннее. Хочется домой.       Ещё один звонок. Дима даже не смотрит на экран и просто подносит его к уху, машинально отвечая.       — Да?       — Здравствуйте, Дмитрий, а вы собираетесь освобождать пуфик, чтобы другие тоже могли переобуться? — он слышит знакомый голос и отводит трубку, всматриваясь в имя позвонившего. "Жук".       Серёжа выходит из-за угла и заливисто смеётся, явно радуясь тому, что его розыгрыш удался. Он становится в проход и, всё ещё хихикая, пялится на удивлённого друга. Его внешний вид, конечно, ни капли не говорит о том, что ему нужно переобуваться. Дима готов поспорить, что этот недальновидный припёрся сюда в одних кроссовках и в них же выступал.       Вообще Серёжа никогда не одевается по погоде. Возможно, в нём играет горячая кубанская кровь, волшебным образом согревающая тело в любой сезон, а возможно — всё ещё не прошедший юношеский максимализм, твердящий ему, что чем меньше одежды, тем круче он смотрится. В любом случае, сегодня он не изменяет своим привычкам и опять надевает чересчур лёгкую куртку. Зимний месяц вообще никоим образом не заставляет его задуматься о последствиях выбора такого гардероба. Впрочем, Серёжа почти никогда не болеет, так что может и к лучшему, что он осознаёт свой иммунитет.       — Я на машине, — он предвещает вопрос и сразу же на него отвечает. Дима поднимает уголок рта, а после и свой зад с пуфика. Он шуршит пуховиком, напяливая его поверх толстовки.       — Подкинешь?       — Заворачивайся тогда поскорее, — Серёжа смотрит, как человек перед ним неуклюже тычет кулаками в рукава верхней одежды, путаясь в них, и тихонько улыбается, — Капец ты гусеница.       Он приближается, чтобы помочь справится с такой непосильной задачей, но резко уходит правой ногой вперёд, падая почти на шпагат, и заваливается вбок, пачкаясь в лужице коридорной грязи. Дима не может сдержать смех.       — А ты жук навозный! — он без стеснения хохочет, но всё-таки помогает другу подняться и отряхнуться. Пуховик он так и не надевает. Всё равно ж на машине поедет, можно и в руках донести.       На улице лёгкий мороз. Передавали до минус семи, но по ощущениям, как обычно, было на несколько градусов холоднее. Дима вдыхает потяжелевший воздух и жмурится. Крохотные снежинки цепляются за ресницы, мгновенно тая и скатываясь по векам. Он смахивает их перчаткой и продолжает идти на парковку, стараясь шагать максимально аккуратно, дабы не поскользнуться и не шлёпнуться об асфальт. Свет от фонарей падает на дорогу, указывает путь до одного из оставшихся автомобилей.       Серёжа по-джентельменски открывает пассажирскую дверь и, не дождавшись, пока, собственно, его пассажир усядется, идёт к водительскому месту. Дима садится внутрь и напяливает ремень. Машина трогается, выезжая на проспект.       — Завтра опять на площадку надо будет ехать, — Позов начинает обыденный диалог, лишь бы как-то заполнить тишину, — Опять утром поставили какую-то запись. Могли бы всё раньше отснять, но нет, надо начинать только когда сроки жмут. Никакой организованности, — его взгляд бегает по сменяющимся неоновым вывескам и по редким горящим окнам замёрзших домов. Он ловит себя на мысли, что начинает жаловаться. Он замолкает и мелко вздыхает, в глубине души надеясь, что водитель проигнорирует его слова и продолжит движение по покрытой слабым снежком дороге.       — Ага, можно уже делать шоу, в котором мы просто будет бегать между студиями записи и пытаться успеть, — Серёжа хмыкает и поворачивает руль на очередном светофоре, — График пиздец в этом месяце, сегодня съёмки и концерт подряд, завтра ещё раз сгонять на площадку надо, а в пятницу едем на «Тейбл Тайм». Отвечаю, у меня во время отпуска даже сил отдыхать не будет.       — У тебя одна завтра съёмка. У меня — четыре.       — Это откуда ты такие страшные цифры берёшь?       — К Азамату с утра заскочить надо, потом почти сразу к Оле, потом к Косу, потом… — Дима напрягает мозги, пытаясь вспомнить, к кому он там едет вечером, — честно, хуй знает, кто там ещё был. Адрес помню, а это главное.       — Же-есть, — Серёжа поднимает брови и сочувственно мотает головой, — Спать, я полагаю, в перерывах будешь?       — Ага, под штативами, чтобы ни дай Бог в кадр сонным не попасть.       Дима смотрит на край пуховика. Дутый материал слегка переливается, ловя отражения света из лобового окна.       — Серёж, — названный по имени кивает, показывая, что слушает, — А ты вообще сильно устаёшь?       Матвиенко хмурится.       — В каком смысле?       — В смысле, у тебя было такое, что ты от усталости, там, вкус не чувствуешь, или звуки какие-то не слышишь, или… — Дима внезапно вспоминает непонятного белого человека, которого он видел на концерте, — Типо, галлюцинации ловишь?       Серёжа останавливается перед перекрёстком, хотя на светофоре ещё горит жёлтый. Он поворачивает голову направо и сталкивается взглядом с другом.       — Нет, не было, — он подозрительно вскидывает бровь, — Я просто ну, заснуть могу посреди съёмки или рассеянным стать, как-то упасть смешно, ну ты понимаешь.       — А, хорошо, — Дима отворачивается к окну, но чувствует, что на него всё ещё смотрят.       — Дима, — чужой голос кажется напряжённым, — Всё точно нормально?       Зачем он спрашивает? Даже если Дима ответит, что всё нормально, это не будет звучат искренне. А если ответит, что нет, ненормально, то придётся объясняться. Поз не хочет вываливать свои проблемы на кого-то ещё. Он принимает решение проигнорировать вопрос и молча смотреть в сторону.       Серёжа продолжает рулить в тишине. Диме не по себе. Он винит себя за то, что из-за него теперь не клеится диалог. Стыдно.       — Мне Стас недавно предъявлял за опоздание, когда я пришёл на съёмку за десять минут до начала, — Матвиенко начинает говорить с некоторой неловкостью, но с каждым словом она пропадает сильнее, — Сказал, чтобы завтра я даже не думал о том, чтобы задерживаться хоть на секунду, иначе меня ожидают плохие последствия.       — И что будет, если опоздаешь? — Дима садится в пол-оборота и краем глаза глядит на водителя.       — Сказал, что пизды мне даст.       — А, ясно.       — Поэтому я думаю опоздать как можно сильнее.       Они смеются. Разговор быстро возвращается в правильное русло, и Дима чувствует облегчение. Всё-таки Серёжа — удивительный человек. И рассмешит, и подбодрит, и всё поймёт.       Машина заезжает в тихий двор спального района. Серёжа паркует её ровно напротив нужной двери подъезда.       — Приехали, оплату по карте, наличкой или телом? — он улыбается, ожидая ответа.       — Тебе всем сразу, — пассажир усмехается и отстёгивает ремень, — Спасибо, что подвёз. Давай, до завтра.       — Ага. Звони мне, если что, — Серёжа протягивает ему ладонь, прямо намекая на прощальное рукопожатие. Дима сжимает чужие пальцы и поджимает губы. Холодно, он даже через перчатку чувствует морозное покалывание. Они тянутся друг к другу для коротких дружеских объятий, которые сейчас кажутся ему ледяными, и он, открыв дверь, выходит на улицу. Машина за ним ещё пару секунд стоит на месте, после чего трогается и уезжает в только ей известную сторону.       Двор пустой. Конечно, было бы странно, если бы во второй час ночи тут кто-то был, но почему-то Дима очень надеялся увидеть хоть одного живого человека. На сиденьях детских качелей, на скате цветных горок, на поручнях круглых каруселей — везде тонким слоем лежит кристально белый снег. Мягкий, девственно чистый, нетронутый, к нему не ведут следы, на нём не валяется мусор. Он всем своим видом демонстрирует, что последние пару часов никто даже не приближался к этой площадке.       Диме некомфортно. Он чувствует, что он один здесь. По крайней мере из людей.       Но почему-то он продолжает стоять и смотреть на двор.

***

      Квартира встречает его тишиной. Всё-таки, до развода было поприятнее возвращаться домой. Семейный гам хоть и отвлекал, но по-своему был очарователен. Дима понимает, что ему нравится лёгкий фоновый шум. Чьи-то разговоры, звучание кондиционера, реклама из телевизора, да даже жужжание пылесоса — его успокаивала жизнь вокруг. В его съёмной конуре нет стольких вещей. Тут всего-то одна комната с балконом, кухня, ванна да коридор. Из развлечений только микроволновка. Даже сквозняк сделать не получается, что уж говорить о других источниках звуков.       Дима идёт в душ. Он снимает тяжёлую, пропотевшую одежду, скидывая её на стиральную машину, и, обнажившись, подходит к зеркалу над раковиной. Смотрит на отражение, вытаскивает с уха серьгу и кладёт её на стеклянную полочку с зубной щёткой. Он замечает что-то непривычное и слегка шлёпает себя по щеке.       Половина лица не реагирует. Возможно, ещё одно последствие усталости. Его вид и так выглядит нездорово, будто он не ест и не спит последние… сколько? Когда началось это состояние? Неделю назад? Месяц? Год? Больше? Всё же было нормально, почему сейчас всё так обострилось? Он оттягивает нижнее веко и осуждающе смотрит на себя. Скоро визажисткам не будет хватать консилера, чтобы скрыть его мешки.       Дима залезает в душ и быстро смывает с себя этот день. Вода предательски скатывается по коже, словно по гусиным перьям, от чего не удаётся расслабиться. Он прикладывает кулак ко лбу и облокачивается спиной на кафельную стенку. Он не знает, что делать, и это его раздражает. Он хочет перестать думать, потому что каждый раз, когда он думает, ему становится хуже.       Дима идёт в комнату. Он ложится на диван и кладёт ладонь на глаза. Голова вроде не болит, что уже сильно радует.       Его мысли крутятся вокруг нескольких тезисов, один из которых — вопрос, который он задаёт себе вслух:       — А чё мне хуёво-то так?       Вот что у него может быть? Он же не больной? Он же не как остальные больные? Люди в депрессии неделями не моются, не могут встать с кровати и вечно ходят без эмоций. Люди с биполярным расстройством в разные фазы совершенно меняются, не контролируют себя и свои действия. Люди с шизофренией видят везде лица, слышат голоса, которые что-то говорят им. Ментальные проблемы всегда тяжёлый груз как для их обладателя, так и для его близких. У Димы же нет подобного.       Даже если что-то и не в порядке с ним, то наверняка это что-то не серьёзное. Ну, может у него лёгкая форма какой-то депрессии. Может невроз или что-нибудь из ряда тревожных расстройств. Будь это что-то серьёзное, он бы мгновенно оказался в положении сидя в кабинете у какого-нибудь психо-нервотрёпа, который бы назначил немедленное лечение. Но этого не происходит. Дима — взрослый, здоровый мужик, почему он не может взять себя в руки и начать жить как все?       Он просто устаёт. Слишком сильно. Надо отдохнуть.       Но ведь Арсений тоже устаёт. Он приходит всегда в приподнятом настроении, которое яро пытается сохранить на весь день, но, чаще всего, после часа так пятого работы, он начинает его имитировать, причём имитировать плохо. В его игру в нормальность уже никто не верит, но, видимо, из-за привычки, все не замечают этого, что возможно повышает самооценку. Арсений плохой актёр кино, но просто невероятный актёр театра, ведь так передавать свою раздраженность всем телом, голосом, видом — требует особых усилий. В то же время, Арсений ходит на съёмки сериалов. Может, он как Петров или Нагиев: играет только самого себя, но на картинке выглядит хоть и непривычно, неуместно, но удивительно ярко и бодро. И ему же хватает энергии быть таким каждый день. А Диме не хватает.       Антон тоже устаёт. У него съёмок за месяц столько, что, если собрать их в один список и показать незнающему человеку, тот решит, что смотрит на чей-то годовой план. Иногда начинаешь верить, что они с Азаматом соревнуются, кто снимется в большем количестве шоу. Антон бывал в гостях на сотне передач, участвовал в конкурсах, коллаборациях, он регулярно мелькает где-то ведущим, его можно увидеть в самой разной рекламе. График его съёмок он не показывает никому, но Дима видит по количеству его суточных телефонных созвонов и по регулярным сообщениям в чат их общих съёмок "я буду свободен во вторую субботу месяца с половины первого до без пятнадцати четырёх и в следующий четверг после восьми", что Антон каждый день (без исключений) смотрит в объектив камеры как минимум три раза (и этот съёмочный день он наверняка назовёт "удавшимся выходным"). Оправдания, что он моложе на шесть лет, не работают — Позов в его возрасте дай Бог выдерживал половину от его нагрузки. Проблема в чём-то другом.       Серёжа... наверно, он тоже устаёт. Хотя по нему тяжело сказать, когда он это делает. Для него съёмки это не вся работа, ведь у него очень много дел параллельно: всякие бизнес-идеи, вложения, инвестиционные дела и много другого. Он успевает и жить, и в зал, и с девчонками кутить. А ещё успевает отвечать на звонки Димы, причём каждый раз он будто вообще ничем не был занят и просто ждал созвона, чтобы поспрашивать о всякой ерунде. Будто ему отключают интернет (вместе с мозгом), и он решает, что друг знает ответы на все вопросы. С одной стороны это немного бесит, но с другой это похоже на извращённое проявление заботы.       Вообще Серёжу сложно назвать заботливым. Она как никак предполагает под собой внимательность, а Серёжа очень избирательно внимательный. Порой он замечает тончайшие намёки или самые маленькие изменения, а иногда он опаздывает неприлично сильно и оправдывается тем, что не видел, как все рабочие чаты несколько дней подряд гудели от сообщений о переносе начала съёмок на несколько часов раньше. С какой-то стороны можно назвать его действия гениальными, но Дима же видит, как Серёжа иногда искренне удивляется случившемуся. Значит, правда не знал.       И с людьми у него также. Он может долго мусолить одну тему, не замечая, что собеседнику уже неприятно об этом разговаривать. Может начать объяснять что-то очевидное, что знает даже детсадовец. Порой он начинает бессмысленные ссоры, когда все вокруг настолько упахались, что нет сил даже его слушать. Но при этом, если ему грамотно донести, что он ошибся, он примет это и исправится.       Серёжа именно что ласковый. Он похож на кота: своенравный и себе на уме, но, если дружелюбно подставить знакомую ладонь, он не побрезгует погладиться об неё.       Дима ловит себя на мысли, что хочет позвонить Серёже.       — Да, алё?       — Здаров ещё раз, — Дима нервно вертится на диване, но желание поговорить пересиливает любые сомнения, — Я хотел спросить, ты что делаешь в свободное время?       — "Свободное" это как? — голос кажется весёлым, — Ха-ха, ладно, если ты хочешь меня позвать куда-то, то только не в тот ебучий паб, там из нормального безалкогольного были только я и бармен, и то я не уверен насчёт него. Что думаешь насчёт того, что я тебе предлагал на прошлой неделе…       — Нет, я в принципе про свободное время. Как ты отдыхаешь?       Серёжа молчит.       — А, ты про это, — он звучит так, будто в его голове впервые начинают крутиться мысли, — Ну, я в зал бегаю, встречаюсь с кем-нибудь… С тобой вот ходим куда-то последнее время часто, — озадаченное мычание из трубки напрягает, — А чего ты спрашиваешь-то?       — Да просто… Я вроде отдыхаю, а легче не становится.       — Хочешь завтра заеду за тобой? А то, учитывая твоё расписание, ты сам хуй доедешь, доползёшь максимум, ха-ха!       Дима улыбается. Серёжа всегда может развеселить его. И вроде как даже настроение начинает подниматься, а тело — расслабляться. Даже как-то на душе становится легче, будто изнутри вытаскивают кучу камушков, которые тяжёлым грузом, вместе с одеждой, давят на органы и заставляют колени подгибаться.       Дима смотрит в сторону балконной двери. Белый человек по ту сторону стекла смотрит на Диму.       Голова снова болит.       Дима поджимает пальцы на ногах. Не столько от страха, сколько от неожиданности. Кто это? Почему оно преследует его?       Белый человек стоит неподвижно, выпрямив туловище параллельно окну. Всё его тело слегка подсвечивается, словно святое, но при этом не озаряет ничего вокруг, только слепит своей яркостью. Непонятно, одет ли он, есть ли у него глаза, нос, лицо или хоть какие-то черты, или он просто существует как силуэт.       Дима медленно встаёт с дивана и направляется в сторону балкона. Он играет в гляделки с непонятным существом, боится даже моргнуть, лишь бы не упустить из виду и рассмотреть поближе.       — Дим? Поз? Дима-а, алё-у! — из трубки звучит заскучавший без собеседника голос. Белый человек слегка наклоняет голову и перенаправляет взгляд на чужой телефон.       — Да, что?! — Дима невольно кричит, рассерженный, что его отвлекают.       — Во-у, ты чего орёшь-то? — Серёжа ощутимо расстраивается, но тут же меняется, будто прощает и хочет узнать лишь одно, — Всё нормально?       Дима не хочет отвечать.       — Да, нормально. Всё, ладно, давай до завтра, спокойной ночи, — он завершает звонок, не услышав ответа, и кладёт телефон в карман.       Дима подходит почти вплотную к окну и смотрит прямо, недоверчиво. Белый человек явно человеком не является. Он больше напоминает куклу, с которой сняли всю одежду, грим, волосы, а после облили люминесцентной краской. Его качает из стороны в сторону, словно дерево в ураган, от чего его вид кажется более искусственным. Он поднимает вверх ладонь и виляет кистью, зазывая пойти за ним.       — Не, давай без этого, — Дима отмахивается от такого предложения от незнакомца. Белый человек перестаёт покачиваться и снова становится по стойке смирно. Хоть глаз у него нет, однако ощущение, что он сверлит своим взглядом, никуда не девается.       Он сжимает кулак и вертит им, дёргая за невидимую ручку.       — Ты хочешь, чтобы я тебя впустил? — в ответ на вопрос существо пугающе кивает, — Нет конечно. Я тебя не знаю.       Он останавливается, видимо, задумавшись. Спустя секунду он указывает куда-то в сторону рук Димы.       — Я как это должен воспринимать? — белый человек делает из пальцев трубку и прикладывает к уху — Позвонить? И как я должен это сделать?       Раздаётся тихий хруст, будто кто-то так сильно сдавливает камни, что они начинают покрываться трещинами. Мимо головы пролетает что-то белое и похожее на песок. Дима поднимает взгляд и смотрит наверх распахнутыми глазами. Потолок опускается.       Говорят, есть три реакции на угрозу: бей, беги, замри. Дима выбирает бежать.       Он подлетает ко входной двери и нервно дергает замок, стремясь открыть его поскорее. Хоть механизм и поддаётся, но сама дверь — нет. Дима всем корпусом наваливается на неё, пытаясь как-то выбить, но под давлением сверху её заклинивает и она встаёт поперёк прохода, не двигаясь с места.       Дима смотрит вверх. Потолок двигается с чудовищной скоростью, опускаясь на драгоценные сантиметры за считанные секунды. Галтель не выдерживает такой нагрузки и с громким всхлипом раскалывается в щепки.       Дима бегает по комнате, не зная, куда себя деть. Он пытается открыть окно, выйти на балкон к странному существу, только бы спастись, но стекла беспощадно трескаются, при этом не собираются выбиваться. Его тело крупно трясёт, словно от электрического заряда. Он громко матерится, кашляет и бьёт и без этого разбитые стены. От раздробленной штукатурки валит дымка, золой оседающая в лёгких, которая мешает нормально дышать.       Дима наклоняется, а после и вовсе становится на колени, когда потолок опускается до его роста. Он тратит все силы на то, чтобы найти выход из своего положения, но от нервов спотыкается об свои же ноги и падает плашмя. Его телефон, лежащий в кармане, вываливается наружу и скользит экраном пару метров по паркету. Голова поворачивается в сторону балкона, но там больше никто не стоит.       — Хэй ты! — Дима орёт во всё горло, — Тварь, а?! Ты куда смылась?!       Он прижимается спиной к полу, стараясь оттолкнуть от себя приближающуюся угрозу, но многотонный потолок оказывается сильнее и лишь железно продолжает двигаться, несмотря на ярое сопротивление.       Дима вертит головой и замечает светящиеся стопы недалеко. Белый человек спокойно стоит, большей частью тела находясь где-то в потолке, словно он застрял в его текстурах. Его ладонь вылезает оттуда же и переворачивает телефон. Он включает его, волшебным образом миновав блокировку, и что-то активно набирает, после чего обратно затемняет экран. Закончив, он начинает шагать в сторону балкона.       — Эй! Вер… нись!.. — говорить становится тяжелее, когда потолок опускается до грудной клетки и начинает давить и на неё. Кости начинают напряжённо гудеть, а внутренности — скручиваться.       Дима слышит шуршание, похожее на крик насекомого. Он чувствует, как по его щеке ползёт что-то очень маленькое, перебирая тонкими ножками. Оно медленно подбирается к его вискам и залазит в ушной проём. Дима сжимает зубы, не в силах больше сопротивляться, и опускает руки на пол. Потолок наваливается с новой силой, проламывая рёбра и потроша лёгкие. Дима кричит, когда чувствует, что ломаться начинает и череп. Из его глаз текут слёзы, и он жалеет, что не успеет даже попрощаться с близкими.       В ушах раздаётся писк, похожий на вибрацию.       Дима с задыханием втягивает в себя воздух и резко открывает глаза. Потолок на месте, в трёх метрах над лицом. Углы в комнате идеально прямоугольные. Трещины затянулись, как раны после реабилитации. Рядом с головой лежит телефон, экран которого горит от уведомления. За окном медленно падает снег. Позов ощупывает туловище, не доверяя своим ощущения. Всё целое.       Просто сон. Очередной дурной сон.       Дима трёт веки костяшками и берёт телефон в руки. Время пять утра ровно. Желание потратить ближайшие три часа до будильника на диване отбило напрочь. В строке уведомлений сообщение от Серёжи: "напиши утром что ниьудь ок?". Зачем?       Дима поднимается, надевает домашние тапки и, шоркая ими по полу, идёт на балкон. Он берёт с подоконника пачку сигарет и зажигалку, выходит за порожек и облокачивается на перила. Он опаляет крохотным огоньком фитиль и прикладывает его к ряду нижних зубов, вдыхая никотин. Курение немного расслабляет.       Дима снимает блокировку на телефоне и видит открытые Контакты. Среди кучи номеров его внимание привлекает один, который он точно помнит, что не забивал. "Позвони, когда понадобится помощь".       Дима смотрит в экран и испугано дышит. Он выключает телефон и кладёт его в карман от греха подальше.       Сегодня Дима опять не высыпается.