Перед рассветом

«Ночью у мыслей есть особенность срываться с поводка и гулять на свободе»

***

      Утром Аделия еле разомкнула глаза. Веки будто налились свинцом. Просто встать было ещё тем испытанием. Тело не слушалось, каждая мышца отзывалась тупой усталой болью.       Девушка уже раз сто пожалела, что всё-таки пошла туда. Да, это было очень весело. И всё же воспоминания о вчерашнем вечере сейчас казались странно далёкими, почти чужими. Фигуристка правда чувствовала себя тогда свободной. Лёгкой. Настоящей. Без постоянного груза ожиданий.       Но начался новый день. А новый день в её жизни всегда означал одно — снова лед, снова тренировки, снова борьба. Значит, надо оставить вчерашний день в прошлом и идти дальше.       Вернулась в свой номер Петросян поздно. Она едва помнила, как дошла до кровати. Её сразу вырубило, только она коснулась подушки. Сон был спокойным, глубоким, но она совершенно не выспалась. Такое чувство, что не в Монополию играла, а десять фур разгружала.       Каждое движение давалось лениво. Даже просто поднять руку казалось тяжёлой работой. Ну не мог же так всего один день сказаться.       Но стоило ей посмотреть в телефон, как к Аделии явно прибавилось больше энергии. На дисплее высветилось сообщение от Этери Георгиевны.       «Мы приземлились в Милане. Встретимся на утренней тренировке.»       Сердце неприятно кольнуло. Сегодня точно нельзя опозориться.       Если Даниил ещё мог проявить мягкость, посмеяться, сказать что-нибудь поддерживающее, то Этери прожигала убийственным взглядом на протяжении всей тренировки. Казалось, она видит всё — каждую ошибку, каждую слабость. А если что-то ещё и не получалось…       Петросян всегда побаивалась Тутберидзе. Странное холодное напряжение появлялось где-то под рёбрами каждый раз, когда тренер смотрела на неё слишком долго. Её образ вызывал у неё тревогу, но она понимала: без её строгости она бы не стояла сейчас здесь. В спорте нельзя без жёсткости. Это всем известный факт.       На арену фигуристка зашла, как оказалось, последней. Огромное пространство ледовой арены встретило её холодом и гулкой тишиной. Тренеры уже стояли у бортика и что-то обсуждали. Протяжный металлический скрип двери заставил их обернуться. Петросян приблизилась к наставникам.       Тутберидзе заключила девушку в короткие объятия. Это было больше похоже на формальность. По тренеру никогда не было видно, делает она это искренне или для вида.       Это ужасно бесило Аделию. Иногда ей хотелось хотя бы раз понять, что на самом деле думает Этери. Гордится ли она ею? Разочарована? Или ей просто всё равно?       Возле бортика Петросян заметила ещё одну маленькую, но интересную деталь. Её точно здесь раньше не было.       Весы. Те самые.       Внутри всё мгновенно сжалось. Она видела их постоянно. Они приходили ей в кошмарах. Иногда ей даже снилось, как цифры на табло бесконечно растут, а вокруг стоят тренеры и молча смотрят на неё.       Фигуристка всегда боялась взвешиваний. Хоть девушка весила и немного, но для Тутберидзе это было недостаточно. Она всегда ставила в пример других девочек, которые показывали более высокие результаты. Аделия ненавидела себя в такие моменты. Считала себя никчёмной. Недостойной.       — Надеюсь, ты не наедалась до отвала, пока меня не было. Твой вес сейчас особенно важен, ты же понимаешь? Адель?       Атлетка снова перевела взгляд на тренера.       — Да, понимаю, — сухая заученная фраза.       Такие диалоги происходили каждое взвешивание. Казалось, Петросян выучила каждый взгляд Этери, каждый её тяжёлый вздох. Не говоря уже о словах. Это либо: «Молодец, продолжай в том же духе». Либо: «Тебе стоит подумать об этом и сделать выводы». И Аделия сейчас надеялась на благосклонность тренера.       За вторым вариантом всегда следовал холодный взгляд. Отстранённость. Тутберидзе как будто переставала замечать таких неугодных ей девушек. Молчание было самым ужасным наказанием.       Петросян рвано выдохнула и встала на весы. Цифры зашевелились и вскоре выстроились в число. Аделия закусила губу. Наставнице это не понравится. Она знала это ещё до того, как подняла глаза. В груди стало тяжело. Она боялась встречаться с разочарованным взглядом Этери.       — Плохо, Адель, — голос прозвучал холодно, — Тебе стоит подумать об этом. Это вообще не вовремя. Ты уже в Милане. Как ты собралась прыгать? Или ты сюда отдохнуть приехала? Тогда можешь вообще не приходить на лёд. Я с кем разговариваю?       — Я всё поняла, приму меры, — слова прозвучали тихо, безжизненно.       — Уж постарайся хоть здесь. Разогревайся и на лёд.       Этери показательно отвернулась. Разговор был окончен. Но неприятное ощущение в груди только усилилось. Будто внутри медленно рос тяжёлый камень.       Аделия начала разминку и вскоре вышла на лёд. Холод мгновенно пробрался сквозь тонкую ткань тренировочного костюма. Лёд был гладким, почти зеркальным, и лезвия коньков тихо заскользили по поверхности, оставляя за собой тонкие белые следы. Обычно этот звук успокаивал её. Сегодня — только усиливал тревогу.       Прыжки не задавались. Она приземляла их, но выезд был ужасным. Неровным. Резким. Будто в последний момент тело забывало, как держать равновесие. Колени предательски подламывались, плечи заваливались вперёд. Да и высота была низкой. А это она ещё даже не пробовала четверной тулуп.       Тренеры смотрели испепеляющим взглядом. Аделии казалось, что весь каток сейчас наблюдает за её позором. Будто люди оборачиваются, кто-то перешёптывается, кто-то усмехается. Она понимала, что, возможно, это лишь её воображение. Но ощущение чужих взглядов прожигало спину. Каждая ошибка звучала слишком громко. Каждый срыв фиксировался у неё в голове красной отметкой.       Тошнота подступила к горлу, когда со стороны тренеров она услышала злосчастную команду:       — Заезжай на четверной!       Крик разнёсся по всему залу, отразился от высоких стен и накрыл фигуристку тяжёлой волной. В ушах зазвенело. Во рту пересохло. Пальцы внутри перчаток едва заметно дрожали. Ослушаться было нельзя. Нужно делать. И Аделия подчинилась.       Она сделала круг по льду.       Глубокий вдох.       Заезд.       Слишком медленная скорость. Она сама это чувствовала. Но остановиться уже было нельзя.       Толчок.       Слишком слабый.       Тело взлетело вверх. На мгновение наступила невесомость.       И почти сразу — глухой стук об лёд.              Боль вспыхнула в бедре. Резкая, горячая. И вот фигуристка уже лежала на холодной поверхности. Это был позор. Лёд обжигал щёку холодом. Она слышала собственное дыхание — резкое, неровное.       Откуда-то послышалось:       — Ещё раз!       Петросян медленно поднялась. Ноги дрожали. Она снова сделала заход. Снова толчок. Прыжок. Падение.       — Ещё раз! — слова звучали как мантра. Как приказ. Как наказание.       Спротсменка снова поднималась. Снова пробовала. Снова падала. Лёд становился всё холоднее. Бедро горело от боли. Ладони покалывало. А дыхание становилось всё тяжелее.       Этот адский круг мог бы повторяться бесконечно, но вдруг кто-то резко схватил её за руку. Будто выдернул на свежий воздух из толщи воды. Грубое, холодное прикосновение.       — Что ты творишь?! Давно травм не было? — Этери рывком развернула её к себе. Взгляд тренера был холодным.       — Я… Но вы же…       Глаза Аделии заметались. В груди быстро нарастала тревога. Она же слышала. Она просто делала то, что ей сказали.              — Что ты там мямлишь? Кто тебя просил на такой риск идти? Совсем страх потеряла. Тройные еле прыгаешь, ещё на четверные заглядываешься. Совсем распустилась тут без меня. Остановимся на этом. Свободна.       Слова будто проходили сквозь неё. Будто их говорили не ей. Будто всё происходило где-то далеко.       Аделия сорвалась с места, как только Этери отвернулась. Она почти не помнила, как сняла коньки. Как вышла с арены. Глаза щипало.       Плакать нельзя. Нужно оставаться сильной. Малейшая слабость — поражение.       Фигуристка сама не заметила, в какой момент сорвалась на бег. Она просто бежала, не думая куда. Арена давно осталась позади. Под рёбрами неистово ныло. Бедро, на которое она сегодня падала, болезненно пульсировало. Лёгкие горели. Каждый вдох давался с трудом.       Фигуристке пришлось остановиться. Она согнулась, упершись руками в колени, пытаясь восстановить дыхание. Оглянулась. Она не знала, где она. Видимо, какой-то парк: деревья, лавочки, красивые дорожки.       Не было ни души. Это было даже хорошо. Сейчас ей точно не хотелось видеть людей.       Девушка опустилась на холодную поверхность скамьи, опустила голову и закрыла лицо руками. Ледяной ветер забрался под куртку и, казалось, выстрелил прямо в сердце.       Что произошло?       Ещё вчера всё было прекрасно. Она пархала надо льдом. Лёд слушался её. Прыжки получались легко. Сегодня же её прыжки были ниже плинтуса. И ведь Тутберидзе не видела её вчера. Она видела только сегодня. И, наверное, уже предвидела завтра...       Аделия медленно подняла голову. И только сейчас заметила: перед ней открылся рассвет. Небо медленно окрашивалось в мягкий розовый цвет. Свет растекался по облакам, такой нежный, невесомый. Казалось, девушка могла дотронуться до солнца.       Ей хотелось этого. Хотелось сорвать его с неба, чтобы на весь мир опустилась вечная тьма. Чтобы никто больше не видел её позора.       Но это было невозможно. Для неё — так точно. Она четверные не может. А тут до солнца достать. Петросян усмехнулась. Это была горькая усмешка. И правда смешно. Какая же она всё-таки бездарная. Мысль прозвучала в голове слишком спокойно. Без истерики, без вспышки злости — просто сухой факт, который она сама себе вынесла, как приговор.       И не в солнце дело. И не в четверных.       Дело было только в ней. Она была недостаточной.       Эта мысль медленно, тяжело оседала внутри. Словно холодная вода заполняла грудь, вытесняя всё остальное — надежду, злость, даже обиду. Оставляя только глухую пустоту.       Аделия ещё некоторое время сидела на скамейке, не двигаясь. Рассвет становился всё ярче. Солнце поднималось выше, разливая мягкий свет по парку, по дорожкам, по мокрым от ночной росы листьям. Мир просыпался. Только ей казалось, что внутри всё наоборот — медленно гаснет.              В конце концов девушка поднялась. Ноги неприятно ныли после падений, особенно бедро, но сейчас это уже не имело значения. Боль была где-то далеко на втором плане.       Она просто пошла обратно. Не спеша. Не замечая дороги.       В номере Аделии творился хаос. Да, в нём не было сумасшедшего беспорядка. Вещи лежали на своих местах. Сумка стояла у стены. Куртка висела на спинке стула.       Но сама атмосфера комнаты была какой-то неправильной. Слишком тихой. Слишком пустой. Девушка не металась по комнате, не истерила, даже не плакала. Она просто лежала на кровати и смотрела в потолок.       Белый потолок казался бесконечным. Иногда ей даже казалось, что он медленно опускается всё ниже. В комнате стояла удушающая тишина. А в голове разворачивалась настоящая война. Мысли сталкивались, спорили, обвиняли. Но чем больше она думала, тем сильнее всё смешивалось в один неразборчивый шум.       Телефон валялся где-то рядом, отключённый. Волосы растрёпаны. Макияж поплыл, оставив под глазами тёмные разводы.       В дверь настойчиво стучали. Но Петросян не слышала. Или делала вид, что не слышала. Она и сама не понимала. Стук то затихал, то возвращался снова. Иногда казалось, что за дверью кто-то даже зовёт её по имени. Но Аделия не была уверена, правда ли это или ей просто кажется.       Завтрак Аделия пропустила. Желудок неприятно сжался, но это чувство быстро прошло. Голод сейчас казался чем-то далёким и неважным.       Но на обед она всё-таки решила спуститься. Не потому что хотела есть. Просто понимала — хотя бы раз за день нужно что-то съесть.       Она медленно спустилась в обеденный зал. Запах еды сразу ударил в нос. Но вместо аппетита вызвал только лёгкую тошноту. Живот стянулся в тугой узел.       Но её планы быстро поменялись. В обеденном зале за одним столом сидели тренеры. И среди них была она.       Этери Георгиевна.       Аделия остановилась у входа. На секунду. Сердце неприятно сжалось. Она её точно убьёт, если увидит. Девушка быстро отвернулась и пошла обратно.       Обеда у Аделии так и не состоялось. Она съела какой-то батончик в номере, даже не почувствовав его вкуса. Просто развернула упаковку, сделала несколько механических укусов и бросила остатки на стол.              В дверь опять стучали. Телефон всё так же лежал где-то.              Петросян пролежала так до вечерней тренировки. На неё она вышла без единой эмоции на лице. Как будто утром ничего не произошло.       Девушка больше не падала. Но катание было посредственным. Без высоты. Без силы. Без жизни.       Она делала всё на автомате. Тело помнило движения лучше неё самой.       Прыжок. Выезд. Дорожка. Вращение.       Тренеры что-то говорили. Иногда делали замечания. Аделия кивала, хотя не понимала ни одного из их слов. Звуки доносились до неё как сквозь воду. Как будто между ней и миром стояла толстая стеклянная стена.       Ночью фигуристка не могла сомкнуть глаз. Всё думала о чём-то. Одновременно обо всём, и вместе с этим — ни о чём.       Аделия вышла на балкон и села прямо на холодный кафель, подтянув ноги к груди. Ледяной холод плитки мгновенно пробрался под кожу, но она почти не чувствовала его. Внутри была пустота, словно всё тепло, вся жизнь уже давно покинули её тело. Холодный ветер стучал в лицо, вызывал едва слышное дрожание, но девушка даже не вздрогнула. Она не чувствовала ничего.       Ночь окутывала город, и темнота казалась почти физической — давящей, плотной, как тяжёлое одеяло, в котором невозможно двигаться. Только слабый свет фонарей отражался на мокрой от росы дорожке, бросая длинные тени, которые переплетались, словно паутина. Среди этих теней она ощущала себя маленькой, сломанной, никчёмной.       Мысли кружились в голове бешено, не давая передохнуть. Бесконечный шум обвинений, с которым она не могла справиться.              Руки сжались на коленях. Лёгкие с трудом впускали воздух. В горле пересохло, сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу. Она была сломлена, но держалась.       Аделия подняла глаза на небо. Луна скрылась за облаками, а звёзды тускло мерцали сквозь редкие проблески. Всё вокруг было спокойно. Весь мир дышал тихо. Только она — как будто внутри бушевал шторм.       Она обвела взглядом пустой двор: деревья, лавочки, извилистые дорожки. Пустота вокруг казалась ей почти спасением. Никто не видел её сейчас. Никто не узнает, какая она слабая. Слёзы подступили, но она с силой прогнала их. Слёзы — это слабость. Слабость не имеет права существовать.       Спортсменка облокотилась на холодную стену и попыталась вспомнить хоть что-то хорошее из сегодняшнего дня. Но воспоминания о падениях, о глухом стуке на льду, о холодном взгляде Этери, о командной «Ещё раз!» смешались в одну бесконечную волну стыда и боли. Её дыхание сбилось. Каждое движение давалось с трудом.       Только ближе к утру атлетка вернулась в номер и наконец уснула.       Это был ужасный день. Но сегодняшний будет ничем не лучше. Она знала это. Сегодня короткая программа мужчин. Этери будет на нервах из-за Ники Эгадзе, а Аделия только добавит жара.       Будет весело. Очень.