ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Дорога до дома Сови занимала обычно минут десять. Сегодня Жон долетел за пять, пару раз подпрыгнув на кочках так, что Бабка в кузове недовольно заблеяла и, кажется, выругалась по-козьи. Он не стал останавливаться, чтобы проверить — времени не было. (Сови доверил ему пикап после создания кооператива) Сови ждал на крыльце. Старик сидел на своей любимой скамейке, курил трубку и смотрел куда-то в горизонт. Вид у него был такой, будто он только что узнал, что вся его жизнь была сном, а теперь он проснулся в кошмаре. Обычно Сови выглядел как человек, которого уже ничего не может удивить или расстроить — старый, прожжённый, видавший виды. Но сегодня его плечи были опущены, а рука с трубкой слегка дрожала. — Заходи, чая выпьем, — коротко бросил он, заметив Жона. Голос звучал глухо, без обычной хрипловатой насмешки. — Какой чай, Сови? — Жон подбежал к крыльцу, запыхавшись. Сердце колотилось где-то в горле. — У нас тут апокалипсис! Ты понимаешь, что происходит? — Апокалипсис апокалипсисом, а чай по расписанию, — философски заметил старик, но в его голосе не было обычной уверенности. Он словно повторял заученную фразу, чтобы не сорваться. — Садись. Бабку свою тоже пусти, а то стоит в кузове, смотрит укоризненно. У неё взгляд тяжелее, чем у налоговой. Жон открыл борт, и Бабка спрыгнула на землю с грацией существа, которое считает, что весь мир должен подождать, пока она соизволит из него выйти. Она оглядела двор Сови, оценила знакомую обстановку и улеглась в тенёк под яблоней, но даже она не стала плеваться. Бабка чувствовала настроение бывшего хозяина. — Ну, рассказывай, — сказал Сови, протягивая Жону кружку с обжигающим чаем. Рука его дрогнула, и несколько капель пролилось на доски крыльца. —Почти в два раза — выдохнул Жон, обжигая губы. Он даже не почувствовал боли. — Банк поднял ставку вдвое. Сказали, экономическая ситуация. — Экономическая ситуация, — хмыкнул Сови, но хмыканье вышло каким-то больным. — Красиво звучит. А по факту — атласские лапы. У меня кредит отозвали полностью. Требуют всё и сразу. — И как ты? — Жон боялся смотреть старику в глаза. — А никак. — Сови развёл руками. Этот жест раньше был полон достоинства, сейчас выглядел как признание поражения. — У меня таких денег нет. И никогда не было. Если продать всё хозяйство, может, наскребу половину. Но тогда я просто бомж с трубкой. Буду сидеть на вокзале в Вейле и просить милостыню. Интересно, в нашем возрасте милостыню подают лучше или хуже? — Сови, не шути так. — А что мне остаётся? Плакать? — старик глубоко затянулся. — Я эту ферму сорок лет поднимал. Сорок лет, Жон. Когда начинал, здесь был пустырь и сарай, который разваливался быстрее, чем я его чинил. Я каждое дерево здесь сажал своими руками. Каждый куст. А теперь приходят какие-то пиджаки и говорят — всё, старик, ты больше не нужен. Они помолчали. Где-то вдалеке замычала корова, залаяла собака. Обычные деревенские звуки, которые сейчас казались Жону похоронным маршем. — Это только начало, — сказал Сови, выпуская клуб дыма. — Сейчас поедем к остальным. Посмотрим, кого как приложило. — Думаешь, у всех? — Уверен. Они не будут мелочиться. Если уж давят, то на всех сразу. Как катком. Дальше был день, который Жон запомнит надолго. Они объехали всех членов кооператива. Всех, до кого смогли добраться. И картина везде была одинаковой — только методы различались.

***

У Пьетро, молодого парня, который только начинал своё хозяйство, кредит взлетел в три раза. Он сидел на перевёрнутом ведре посреди двора и смотрел на свои поля стеклянными глазами. Рядом стояла его жена, молодая женщина с заплаканными глазами, и прижимала к себе маленького ребёнка. — Я не потяну, — тихо сказал Пьетро, когда Жон подошёл. Голос его звучал так, будто он уже всё для себя решил. — Понимаешь? Я считал. Всю ночь считал. Даже если продам весь урожай, даже если буду есть одну картошку, даже если мы вообще перестанем тратить деньги — я не потяну. Они меня просто убивают. — Пьетро, послушай... — Нет, ты послушай! — Пьетро вскочил, и Жон увидел в его глазах не просто отчаяние, а что-то страшное. Безысходность. — Я думал, что если буду работать, не покладая рук, если буду делать всё правильно, то смогу дать своей семье нормальную жизнь. А теперь выходит, что я просто корм для больших дядей. Они приходят и забирают всё. Всё, что я построил. Им плевать, что у меня жена, что у меня ребёнок. Для них я просто цифра в отчёте. — Пьетро, не убивайся раньше времени, — попытался успокоить его Жон, но слова звучали фальшиво даже для него самого. — А что мне делать? — Пьетро схватил Жона за грудки. — Скажи, что мне делать?! Ты у нас умный, ты в город ездишь, ты с бумагами работаешь! Придумай что-нибудь! Ты же обещал, когда мы в кооператив собирались! Ты говорил, что вместе мы сила! — Пьетро, отпусти его, — вмешался Сови. — Не на того напал. Пьетро отпустил Жона и сел обратно на ведро, закрыв лицо руками. Его жена подошла и обняла его за плечи. — Прости, — глухо сказал Пьетро. — Я не хотел. Просто... просто страшно. Жон смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

***

У дяди Миши проблем было две. Во-первых, у него тоже подскочила ставка. Во-вторых, поставщик кормов, с которым он работал пятнадцать лет, вдруг отказался продавать. Дядя Миша стоял посреди своего двора, окружённый голодными животными. Коровы мычали, лошади били копытами, куры носились вокруг в поисках еды. Это был настоящий бедлам. — Звоню, — рассказывал дядя Миша, нервно крутя в руках гаечный ключ. Он крутил его так сильно, что побелели костяшки. — А мне говорят: «Извините, больше не работаем с вами. Изменились условия». Какие, спрашиваю, условия? Я ж вам пятнадцать лет исправно платил! У меня все накладные есть, все чеки! А они: «Решение головного офиса». Головного, блин, офиса, который в Атласе! Они там даже не знают, где наша деревня находится! — И что теперь? — А теперь я без кормов. — Дядя Миша обвёл рукой свой двор. — Видишь эту ораву? Им жрать надо каждый день. Если не найду другого поставщика за неделю, скотина начнёт дохнуть. Я всю жизнь с животными работал, я их как детей люблю, а теперь смотреть, как они с голоду подыхают? А другие поставщики — это цены в два раза выше. Если вообще согласятся. А у меня денег нет. У меня кредит теперь такой, что я сам скоро начну подыхать. — Дядя Миша, может, мы что-то придумаем, — начал Жон. — Что? — дядя Миша повернулся к нему. В его глазах тоже была та самая безысходность. — Что ты придумаешь, Жон? Ты хороший парень, ты стараешься, но что ты можешь сделать против них? У них миллионы, у нас — копейки. У них связи в правительстве, у нас — друзья-фермеры. У них юристы, у нас — вилы. Скажи мне, что мы можем сделать? Жон молчал. Потому что ответа не было.

***

Бабушка Роми, пожилая женщина, которая всю жизнь держала кур, потеряла сразу три контракта на закупку яиц. Она сидела на кухне, за столом, покрытым выцветшей клеёнкой. Перед ней стояла чашка остывшего чая, к которой она не притронулась. Глаза у Зины были красные, опухшие. — Три магазина, — тихо сказала она, когда Жон и Сови вошли. Голос её дрожал. — Десять лет с ними работала. Десять лет! Я помню, когда первый контракт подписывала, у меня ещё муж жив был. Он тогда сказал: «Роми, теперь у нас будет стабильность». А они в один день взяли и разорвали. В один день! — Роми, может, это ошибка? — осторожно спросил Жон. — Ошибка? — женщина горько усмехнулась. — Я звонила им. Всем трём. Менеджеры такие вежливые, такие ласковые. «Извините, Роми Соунс, мы вынуждены расторгнуть договор. Экономическая целесообразность». Экономическая целесообразность! А я им яйца возила, самые свежие, самые лучшие! У меня куры на натуральном корме, у них желток оранжевый! А им плевать. Им подавай дешевле. Она замолчала, уставившись в одну точку на стене. — У меня внуки, — сказала она вдруг. — Трое. Я им помогала, чем могла. Деньгами, продуктами. А теперь чем я помогу? Чем? Я сама скоро просить буду. — Роми, не говори так, — попытался успокоить её Сови. — А как говорить? — Роми повернулась к ним. Лицо её было мокрым от слёз. — Вы посмотрите на меня. Мне шестьдесят три года. Я всю жизнь проработала. Я никогда ни у кого ничего не просила. А теперь я останусь без всего. И что мне делать? На улицу идти? Она разрыдалась. Жон стоял и смотрел на неё, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлый, холодный ком.

***

Дальше был Дядя Бен — у него сломалась техника, а запчасти подорожали в пять раз. Он метался по двору, пиная колёса своего трактора и матерясь так, что даже Сови, видавший виды, поморщился. — В пять блядских раз! — орал Бен. — В пять раз! Я им звоню, говорю: «Ребята, я у вас десять лет запчасти беру, вы что творите, ироды?» А они: «Извините, повышение цен у производителя». У производителя! Да я знаю этого производителя, он в соседнем поселении сидит, у него цены, сука, не менялись годами! Это они сами цены подняли, специально, выродки балотные!

***

Была Гвен — у неё отказались принимать молоко «из-за несоответствия стандартам». Она показывала Жону бумаги. — Смотри, — тыкала она пальцем в документы. — Вот здесь написано, что жирность не та. А у меня коровы те же, корм тот же, что и год назад. А год назад их всё устраивало! Что изменилось? Ничего! Просто теперь им надо, чтобы мы сдохли!

***

Был Степан — у него вдруг «обнаружили» нарушения в документах и выписали штраф, превышающий месячный доход. Степан, обычно спокойный и рассудительный мужик, метался по своему участку, как загнанный зверь. — Я эти бумаги сто раз проверял! — кричал он. — У меня всё по закону! А они приехали, поковырялись и нашли! Всегда находят, когда ищут! А если не находят, то придумывают!

***

К вечеру Жон сидел в машине и смотрел на закат. Бабка лежала рядом на сиденье (она перебралась в кабину, потому что в кузове было неудобно) и молчала. Она не плевалась, не фыркала, не пыталась его утешить. Просто лежала и смотрела в окно. — Ты понимаешь, Бабка? — спросил Жон. Голос его был пустым, безжизненным. — Они нас всех бьют. Не по одиночке, а сразу. Как будто у них там список и они вычёркивают пункт за пунктом. Кредиты, поставщики, покупатели, штрафы — всё в одном флаконе. У Пьетро семья, у него ребёнок маленький. У Роми внуки. У дяди Миши животные, которые без него пропадут. А у Сови... у Сови просто вся жизнь. Бабка коротко блеяла. Это прозвучало как «я же говорила, что надо было сразу их бодать». — Ну да, ну да, — вздохнул Жон. — Ты бы их забодала. А я не коза, я человек. Мне надо думать. Только вот голова уже не соображает. Я не знаю, что делать. Я правда не знаю. Бабка фыркнула. Видимо, сомневалась в его способности думать, но сейчас в этом фырканье не было обычной насмешки. Скорее какая-то поддержка. — Ладно, — сказал Жон, заводя мотор. — Едем домой. Завтра будем решать. Сегодня уже поздно.

***

Но дома его ждал новый сюрприз. Когда он подъехал к своей ферме, у ворот стояло несколько машин. Старых, потрёпанных, фермерских. А на крыльце сидели люди. Пьетро, Роми, Бен, Гвен и Степан. И ещё трое, которых Жон знал меньше. Все с такими лицами, будто пришли на собственные похороны. — Жон, — сказал Пьетро, поднимаясь с крыльца. Он выглядел уже не таким отчаянным, как утром. Теперь в его глазах горело что-то другое. Злость. — Мы тут посоветовались... и решили, что надо что-то делать. Вместе. Поодиночке нас всех сожрут, это уже ясно. — Ясно, — тихо ответил Жон. — Вот и хорошо. — Пьетро шагнул вперёд. — Собирай собрание. Завтра. У тебя в сарае. Пусть все приходят. Будем решать, как выживать. — Почему у меня? — спросил Жон. — А у кого? — Роми вытерла глаза. — У Сови уже собирались. У Миши там техника, не поместимся. А у тебя чисто, сухо, и ты... ты с бумагами умеешь. Ты нам нужен. Жон посмотрел на них. На усталые, испуганные лица. На руки, которые привыкли работать, а теперь бессильно висели вдоль тела. На глаза, в которых ещё теплилась надежда. Надежда на него. — Чёрт, — подумал Жон. — Они на меня надеются. Двадцать семей. А я сам не знаю, что делать. Я вообще хотел просто растить капусту. — Хорошо, — сказал он вслух. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Завтра вечером. У меня в сарае. Всех оповещайте. Всех, до кого сможете добраться. Фермеры закивали, начали расходиться по машинам. Пьетро задержался на секунду. — Жон, — сказал он. — Спасибо. — За что? — удивился Жон. — За то, что не сдаёшься. Он ушёл. Жон остался стоять на крыльце, глядя в темноту. Бабка подошла и ткнулась носом в ногу. — Бабка, — сказал он. — Я не готов. Я не лидер. Я просто фермер, который случайно ввязался во всё это. Бабка посмотрела на него долгим взглядом. Потом плюнула в сапог. Но не насмешливо, а как-то... ободряюще. — Да, я знаю. — Жон погладил её по голове. — Готовым никто тут не бывает. Но делать что-то надо. Завтра будем решать. Он пошёл в дом, упал на кровать и провалился в тяжёлый, тревожный сон. Ему снились атласские корпорации в виде огромных монстров, которые пожирали маленькие домики с козами на крышах. А Бабка бодала этих монстров и не давала им подойти слишком близко.

***

Утро началось с того, что Жон проснулся за час до рассвета и понял, что больше не уснёт. В голове крутились обрывки вчерашних разговоров, лица фермеров, их глаза — испуганные, злые, отчаявшиеся. Он лежал и смотрел в потолок, на котором уже полгода собирался заделать трещину, и думал: «Почему я просто не остался дома?» Бабка, как всегда, спала на своём половике у двери. Но сегодня она не храпела — лежала тихо, только уши подрагивали во сне. Видимо, даже ей снились кошмары. — Бабка, — позвал Жон шёпотом. — Ты как? Бабка приоткрыла один глаз, посмотрела на него с выражением «отстань, я сплю» и снова закрыла. — Понял, не до разговоров. Жон встал, натянул штаны, вышел на крыльцо. Солнце только начинало подниматься, роса блестела на траве, где-то вдалеке перекликались петухи. Обычное утро. Ничего не напоминало о том, что сегодня вечером в его сарае соберутся люди, которые ждут от него ответов. — Ответов, — подумал Жон. — У меня самого вопросов больше, чем ответов. Он пошёл в сарай. Надо было подготовить место. Прибраться, расставить ящики, чтобы было где сидеть. В углу валялся старый стол, который Жон когда-то притащил из дома и забыл выкинуть. Он вытащил его в центр, протёр тряпкой. Рядом поставил несколько ящиков из-под овощей — вполне сойдёт за стулья. — Как на совещании у директора, — хмыкнул он про себя. — Только вместо стульев — тара, а вместо кофе — чай из термоса. К обеду стали подтягиваться первые люди. Пьетро приехал на своём стареньком пикапе, привёз с собой дядю Мишу. Роми пришла пешком, хотя жила в трёх километрах — видимо, не хотела тратить бензин. Сови приплёлся последним, как всегда, с трубкой в зубах и философским выражением лица. К шести вечера сарай был полон. Жон стоял у стола и смотрел на людей. Двадцать три человека. Двадцать три семьи. Кто-то сидел на ящиках, кто-то стоял у стен, кто-то пристроился на мешках с зерном. Все смотрели на него. — Ну что, — начал Сови, выходя в центр. — Давайте, мужики, говорить. Дело у нас общее. Атласские решили нас всех разом прижучить. — Разом не разом, а у меня кредит в три раза подскочил, — мрачно сказал Пьетро. — А у меня поставщики отказали, — добавил дядя Миша. — А у меня контракты порвали, — всхлипнула Роми. — А у меня штраф выписали, — крикнул Степан из угла. — Тихо! — Сови стукнул кулаком по столу. — Не все сразу. Давайте по порядку. Жон, ты у нас с бумагами работаешь, с городом общаешься. Скажи, что делать? Жон почувствовал, как все взгляды снова устремились на него. В сарае стало тихо, только где-то на улице блеяла Бабка — она отказалась заходить внутрь, устроилась у входа и, кажется, слушала. — Я... — Жон сглотнул. — Я не знаю. Честно. Я не знаю, что делать. По рядам пронёсся разочарованный гул. — А кто знает? — крикнул кто-то из задних рядов. — Ты у нас грамотный, ты в город ездишь, городской же! — Грамотный, — горько усмехнулся Жон. — Я в город езжу кредиты оформлять и штрафы оплачивать. Это не грамотность, это выживание. — А нам теперь что, подыхать? — Пьетро вскочил с ящика. — У меня семья, Жон! У меня ребёнок! — У всех семья, — тихо сказала Роми. — У всех дети, внуки. Мы все в одной лодке. — Так давайте грести в одну сторону! — крикнул дядя Миша. — А не дёргаться каждый по-своему! — А как грести? — Степан вышел вперёд. Он был крупным мужчиной, с мозолистыми руками и тяжёлым взглядом. — Скажи мне, как? У меня техника сломалась, запчасти в пять раз подорожали. Я если сейчас не починю, урожай потеряю. А если потеряю урожай — мне конец. Что мне делать? — А ты не ори, — осадил его Сови. — Мы все здесь не от хорошей жизни собрались. Давайте думать. — Думать! — Степан махнул рукой. — Сколько можно думать? Нас просто раздавливают, как тараканов! А мы сидим и думаем! В сарае поднялся шум. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, размахивая руками, тыкая пальцами в воздух. Кто-то кричал, что надо ехать в город и разбираться с банками лично. Кто-то предлагал написать письмо в правительство. Кто-то вообще считал, что лучше продать всё и уехать, пока не поздно. Жон стоял у стола и слушал этот гул. В голове у него было пусто. Он смотрел на этих людей — на Пьетро, который вчера чуть не плакал у него на глазах, на Роми с её опухшими от слёз глазами, на дядю Мишу, который всю жизнь чинил чужие тракторы, а теперь сам сломался. И понимал, что они ждут от него чего-то. Чего-то такого, чего он сам не знал. — Городской, — подумал он. — Они меня городским называют. Для них я чужой. Я по-другому мыслю, по-другому живу. Но, может, именно это сейчас и нужно? — Тихо! — крикнул он вдруг. Гул не стих. Его никто не услышал. — ТИХО! — заорал Жон во всю глотку. Сарай затих. Все уставились на него. — Спасибо, — выдохнул Жон. — Теперь слушайте. Я не фермер. Ну, то есть фермер, но не настоящий. Я из пригорода, я вырос на асфальте, я читал комиксы и играл в видеоигры. Я приехал сюда с гайдами и верой в то, что всё будет легко. А оно не было легко. Ничего не было легко. Он обвёл взглядом притихших людей. — Но я кое-что понял за это время. Здесь, на земле. Вы думаете по-другому, чем городские. Вы привыкли надеяться на себя, на свои руки, на соседа. Вы не привыкли ждать помощи от государства или от банков. И это правильно. Потому что помощи не будет. — Это мы и без тебя знаем, — буркнул Степан. — Знаете, — кивнул Жон. — Но вы не знаете другого. Вы не знаете, как работает их система. А я знаю. Я с ними уже навоевался. С банками, с чиновниками, с проверками. И я вам скажу: их можно победить. Не силой, не криком, не тем, что мы выйдем на улицу с вилами. Их можно победить их же оружием. — Это каким? — насторожился Пьетро. — Бумажками, — усмехнулся Жон. — Законами, отчётами, жалобами. У них там целая армия юристов, но у них есть одно слабое место. Они не знают нас. Они не знают, как мы живём, о чём думаем, чего хотим. Они видят в нас только цифры. А мы — люди. И если мы объединимся, если будем действовать вместе, мы сможем их переиграть. — Чем переиграть-то? — спросил дядя Миша. — У них деньги, у нас... — У нас есть земля, — перебил Жон. — У нас есть козы, коровы, куры, урожай. У нас есть то, что нужно людям. Еда. А без еды даже самые богатые атласские пиджаки сдохнут. Рано или поздно. И они это знают. — И что ты предлагаешь? — Сови прищурился. — Я предлагаю не паниковать, — сказал Жон. — Я предлагаю собрать всё, что у нас есть. Деньги, запасы, связи. Создать общий котёл. У кого есть лишние корма — делится с тем, у кого их нет. У кого есть запчасти — помогает тем, у кого техника встала. У кого есть знакомые в городе — ищет новых покупателей. Мы должны продержаться. Хотя бы месяц. А там посмотрим. — А банки? — спросил Пьетро. — Кредиты? — С банками я сам разберусь, — твёрдо сказал Жон. В сарае повисла тишина. Люди переглядывались, перешёптывались. Жон стоял у стола и ждал. Сердце колотилось где-то в горле. — А ты сам-то веришь в то, что говоришь? — вдруг спросил Степан. Жон посмотрел на него. На его тяжёлый взгляд, на мозолистые руки, на изрезанное морщинами лицо. — Не знаю, — честно ответил Жон. — Но я знаю, что поодиночке мы точно проиграем. А вместе — может быть, и выкарабкаемся. Степан долго смотрел на него. Потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я в деле. — И я, — подхватил Пьетро. — И я, — кивнула Роми. Один за другим фермеры поднимали руки, кивали, соглашались. Через пять минут в сарае не осталось ни одного противника. — Ну что, — Сови хлопнул Жона по плечу. — Поздравляю, председатель. Теперь ты наш главный. — Чего? — Жон уставился на него. — Какой председатель? — А кто ж ещё? — усмехнулся старик. — Ты у нас с бумагами работаешь, с городом общаешься, своё защищаешь. И самое главное — ты не боишься. Даже когда страшно, не боишься. — Я боюсь, — честно признался Жон. — Это неважно. — Сови покачал головой. — Важно, что делаешь. А делаешь ты правильно. Так что не спорь. Ты теперь председатель кооператива «Кленовый лист». Со всеми вытекающими. — Какими ещё вытекающими? — А такими. — Сови развёл руками. — Думать за всех, отвечать за всех, ругаться с банками и спасать наши задницы. Работа не сахар, но кто-то должен. Жон посмотрел на людей. На их лица, на которых вместо вчерашнего отчаяния появилась надежда. Надежда на него. — Чёрт, — подумал он. — Я и правда теперь главный. — Ладно, — вздохнул он. — Тогда давайте работать. Пьетро, ты завтра едешь со мной в город. Будем искать новых покупателей. Дядя Миша, ты берёшь на себя поисками поставщиков — мелких, своих, не атласских. Роми, собирай всех, у кого есть запасы — корма, деньги, что угодно. Степан, с техникой пока подожди, мы решим. А ты, — он повернулся к Сови, — ты будешь моим замом. Будешь говорить мне, когда я несу полную херню. — Это я и так всегда говорю, — усмехнулся Сови. — Но должность принимаю. Все засмеялись. Впервые за долгий день. Когда фермеры начали расходиться, Жон вышел из сарая и сел на крыльцо. Бабка уже была там. Она лежала на своём обычном месте и смотрела на звёзды. — Бабка, — сказал Жон. — Ты слышала? Бабка повернула голову и посмотрела на него. — Меня выбрали председателем. Я теперь главный над двадцатью семьями. Бабка фыркнула. Это прозвучало как «а ты думал, что просто так отсидишься?». — Да нет, не думал. Но чтобы так... Бабка подползла ближе и положила голову ему на колени. Тёплая, тяжёлая, живая. — Спасибо, старая, — сказал Жон. — Что ты есть. Бабка плюнула в сапог. Легко, почти ласково. Они сидели так долго, глядя на звёзды. А наутро началась новая жизнь. Жизнь, в которой он был не просто фермером, а председателем. Тем, на кого надеются.

***

Утро после собрания началось с того, что Жон проснулся с чувством, будто ему на грудь положили мешок цемента. Он открыл глаза, уставился в потолок и попытался вспомнить, что именно вчера произошло. Воспоминания накатывали тяжёлыми волнами: крики в сарае, спор, его собственная речь, и — главное — десятки глаз, смотревших на него с надеждой. — Я председатель, — подумал Жон. — Я, блин, председатель кооператива. Человек, который полгода назад не знал, с какой стороны к козе подойти. Бабка уже не спала. Она сидела у двери и смотрела на него с выражением, которое трудно было описать. Там смешивались гордость, насмешка и какое-то странное одобрение. Мол, наконец-то ты начал соответствовать. — Не смотри так, — буркнул Жон, натягивая штаны. — Я сам не знаю, что делаю. Бабка фыркнула и вышла на крыльцо. Видимо, решила, что утренний плевок в сапог сейчас важнее любых разговоров. Жон вышел за ней. Солнце уже поднялось, роса блестела на траве, где-то вдалеке орали гуси. Обычное утро. Ничего не напоминало о том, что сегодня ему предстоит ехать в город и решать проблемы двадцати трёх семей. Пьетро подъехал через полчаса. Вид у него был такой, будто он тоже не спал всю ночь. Глаза красные, лицо осунувшееся, но во взгляде появилась какая-то решимость, которой не было вчера. — Готов? — спросил он, заглушив мотор. — Не готов, — честно ответил Жон. — Но делать нечего. Поехали. Перед отъездом он подошёл к Бабке, которая устроилась в тени дома. — Ты главная, — сказал он. — Смотри тут за всем. Если козы опять на крышу полезут — разбирайся. Бабка плюнула в сапог. Жон решил считать это согласием. Первым в списке был банк. Тот самый банк, который поднял ставки всем членам кооператива. Здание находилось в центре города, сверкало стеклом и бетоном, и выглядело так, будто ему здесь не место. Будто его случайно занесло в этот район из какого-то другого, более богатого мира. Внутри пахло дорогим кофе и ещё чем-то неуловимо чужим. Жон в своём рабочем комбинезоне чувствовал себя экспонатом в музее. На него косились, но никто не останавливал. — Мы к кредитному отделу, — сказал Жон секретарше, которая смотрела на него с выражением «какой ветер тебя сюда занёс, деревенщина». — У вас назначено? — Нет. Но мы подождём. Секретарша пожала плечами и уткнулась в монитор. Жон с Пьетро уселись в кресла, обитые чёрной кожей, и приготовились ждать. Они прождали два часа. За это время мимо них прошли человек двадцать — в дорогих костюмах, с дорогими папками, с дорогими лицами. Никто даже не посмотрел в их сторону. — Они специально, — прошипел Пьетро. — Хотят, чтобы мы ушли. — Не уйдём, — твёрдо сказал Жон. Наконец, когда Жон уже начал подумывать, не уснуть ли прямо в этом кожаном кресле, секретарша подняла голову: — Кредитный отдел вас примет. Кабинет 407. Четвёртый этаж, кабинет 407. За столом сидел молодой человек в идеально выглаженной рубашке и с таким выражением лица, будто он уже знал всё, что ему скажут, и заранее этому не верил. — Чем могу помочь? — спросил он таким тоном, будто говорил «чего вам надо?». — Мы по поводу кредитов, — начал Жон, стараясь говорить спокойно. — У нас в кооперативе двадцать три человека, и у всех резко подскочили ставки. У некоторых в три раза. У некоторых кредиты вообще отозвали. — Это решение банка, — равнодушно ответил молодой человек. — Мы пересматриваем условия в связи с изменением экономической ситуации. — Какая, к чёрту, экономическая ситуация? — вмешался Пьетро. — У нас хозяйства работают, мы платим исправно! — Ваша платёжная история не имеет значения. Банк вправе пересматривать условия кредитования в одностороннем порядке. Это прописано в договоре. Вы читали договор? Жон читал. Там действительно было что-то такое, написанное мелким шрифтом. Кто ж знал, что этим воспользуются? — Это несправедливо, — сказал он. — Справедливость — это не банковская категория, — усмехнулся молодой человек. — У вас есть ещё вопросы? — Есть. — Жон положил на стол папку. — Вот здесь все документы. Выписки, платежи, договоры. Мы хотим официального пересмотра. — Это займёт время. — Мы подождём. Молодой человек посмотрел на папку, на Жона, на Пьетро. Пожал плечами. — Хорошо. Оставьте. Вам сообщат. — Когда? — Когда будет готово. — Это может занять месяц? — Может. — А мы всё это время должны платить по новым ставкам? — Это ваши проблемы, — равнодушно ответил молодой человек. Когда они вышли из банка, Пьетро был белый как мел. — Ты слышал? — спросил он дрожащим голосом. — Это наши проблемы. Они говорят, что наши проблемы — это наши проблемы! — Слышал, — кивнул Жон. — Поэтому мы пойдём дальше. Вторым пунктом были поставщики. Точнее, тот поставщик, который отказал дяде Мише. Офис находился на окраине города, в старом здании, но внутри было чисто и даже уютно. В приёмной сидела пожилая женщина, которая, увидев Жона и Пьетро, вздохнула так, будто ждала их. — Вы к Абеларту Корну? — спросила она. — Да. — Проходите. Он вас ждёт. Абеларт Корн оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами и грустной улыбкой. Он жестом пригласил их сесть и сразу начал: — Я знаю, зачем вы пришли. И я сразу скажу: я ничем не могу помочь. — Почему? — спросил Жон. — Вы же пятнадцать лет работали с дядей Мишей. — Потому что мне позвонили, — просто ответил Абеларт. — Позвонили и сказали: если ты продолжишь работать с этим кооперативом, у тебя будут проблемы. Большие проблемы. С проверками, с банками, с поставщиками. Я не могу рисковать своим бизнесом. У меня семья, дети. — И вы просто сдались? — А что мне было делать? — Корн развёл руками. — Вы думаете, я не хочу помогать? Я пятнадцать лет с Мишей работал, он хороший мужик. Но эти... эти ребята не шутят. Они реально могут уничтожить. Я такое уже видел. — Кто звонил? — Не скажу. Даже если скажу — ничего не изменится. У них связи везде. В банках, в администрации, в полиции. Вы даже не представляете, с кем связались. — Представляем, — усмехнулся Жон. — С «Атлас Агро». Абеларт промолчал, но его лицо сказало всё. Выйдя из офиса, Пьетро сел прямо на асфальт. — Всё, — сказал он. — Приехали. Даже свои продаются. — Не свои, — поправил Жон. — Просто люди, которые боятся. Это разные вещи. — Какая разница? Результат один. — Разница есть. — Жон протянул ему руку, помогая встать. — Боится каждый. Вопрос в том, что делать со страхом. — И что ты предлагаешь? — То же, что и всегда. Идти дальше. Следующие два дня были адом. Они обошли ещё пять поставщиков — все отказали. Побывали в трёх банках — везде одна и та же история. В департаменте сельского хозяйства их даже не приняли — секретарша сказала, что нужен специальный пропуск, а пропуск дают только по записи, а запись на месяц вперёд. К вечеру второго дня Жон сидел в машине, припаркованной у обочины, и смотрел на закат. Пьетро дремал на пассажирском сиденье. Бабка (Жон взял её с собой для моральной поддержки) лежала в кузове и, кажется, тоже устала. — Бабка, — позвал Жон тихо. — Я не знаю, что делать. Мы обошли всех, до кого могли добраться. И везде глухая стена. Из кузова донеслось короткое блеяние. Это прозвучало как «ты ещё не всех обошёл». — Всех. Больше некого. Ещё одно блеяние. На этот раз требовательное. Жон обернулся. Бабка стояла в кузове и смотрела на него в упор. Потом медленно повернула голову в сторону здания, которое Жон даже не заметил. Небольшой офис с вывеской «Время Вейла. Редакция газеты». — Газета? — удивился Жон. — Ты предлагаешь в газету пойти? Бабка кивнула. — И что мы им скажем? «Здравствуйте, нас душат корпорации, напишите об этом»? Бабка снова кивнула. — Думаешь, поможет? Бабка подумала и кивнула в третий раз. Потом добавила для убедительности плевок в сторону редакции. — Ладно, — вздохнул Жон. — Хуже уже не будет. Он разбудил Пьетро, и они пошли в редакцию. Внутри пахло бумагой, типографской краской и кофе — дешёвым, растворимым, но крепким. В приёмной сидела женщина лет сорока, которая при их появлении даже не подняла головы. — Вы к кому? — К журналисту. К самому главному. — Главный занят. — Женщина мазнула по ним взглядом и снова уткнулась в бумаги. — Есть Марк. Молодой, старательный. Хотите к нему? — Хотим. Марк оказался парнем лет двадцати пяти, с вечно взлохмаченными темными волосами и горящими глазами. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и печатал двумя пальцами, периодически поправляя очки. — Марк, — представился он, протягивая руку. — Чем обязан? Жон рассказал. Всё. Про кредиты, про поставщиков, про «Атлас Агро», про кооператив, про то, как они пытаются выжить. Рассказывал долго, сбивчиво, иногда путаясь в деталях. Пьетро вставлял свои пять копеек, когда Жон забывал что-то важное. Марк слушал, не перебивая. Глаза его разгорались всё ярче. К концу рассказа он уже не сидел, а ходил по кабинету, размахивая руками. — Это золото! — воскликнул он. — Вы понимаете, что это золото? — Что, козы? — не понял Пьетро. — Нет, история! — Марк остановился и посмотрел на них с таким выражением, будто они только что подарили ему миллион льен. — «Маленький фермер против огромной корпорации». «Бюрократы душат малый бизнес». «Банки поднимают ставки, чтобы разорить простых людей». Это же хит! Это же то, что людям надо! — Надо? — переспросил Жон. — Люди любят такие истории, — объяснил Марк, снова начиная расхаживать. — Про бедных и богатых. Про то, как маленький человек борется с системой. Это продаётся! Это читается! Это тиражи! — А поможет? — А вот увидите. — Марк остановился и посмотрел на Жона. — Дайте мне пару дней. Я всё проверю, позвоню, уточню. И напишу такую статью, что у этих атласских уши завянут. — А если они на тебя надавят? — спросил Пьетро. — Пусть давят, — усмехнулся Марк. — Я журналист. Это моя работа — чтобы на меня давили. А моя работа — писать правду. Он протянул руку. Жон пожал. — Спасибо, — сказал он. — Правда, спасибо. — Не за что, — ответил Марк. — Я за вас. Потому что вы настоящие. А эти... — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись башни центра, — эти просто паразиты. Когда они вышли из редакции, уже стемнело. Пьетро посмотрел на Жона с новой надеждой. — Думаешь, получится? — Не знаю, — честно ответил Жон. — Но, кажется, мы нашли того, кто может нам помочь. В кузове довольно блеяла Бабка. Она всегда знала, куда идти.

***

Три дня после визита в редакцию тянулись бесконечно долго. Жон метался по ферме как неприкаянный — проверял коз, пересчитывал запасы, ухаживал за полями, пытался заниматься делами, но мысли то и дело возвращались к Марку и его обещанию. — Бабка, — говорил он козе, которая теперь ходила за ним хвостиком с утра до вечера. — Ты думаешь, этот парень реально что-то сделает? Или просто поговорил и забыл? Бабка смотрела на него с выражением «ты меня уже достал своими вопросами» и уходила в загон. Но через полчаса возвращалась и снова садилась рядом. Видимо, тоже переживала. На третий день вечером зазвонил телефон. Жон подскочил так, что чуть не опрокинул кружку с чаем. — Алло! — Жон? — голос Марка звучал взбудораженно. — Ты где? — На ферме. А что? — Сиди там. Я выезжаю. Мне нужно ещё материала. Фото, видео, интервью с другими фермерами. И, кстати, у тебя есть аккаунты в соцсетях? — Чего? — Соцсети, говорю. Социальные сети. Шниграм, ШниТок, что-то такое? — У меня есть страничка в «Сельской жизни», — неуверенно ответил Жон. — Там фермеры общаются, советы дают. — Отлично! — Марк явно записывал. — Сбрось ссылку. И попроси своих тоже постить. Всё, что есть. Фото скота, полей, фермерскую жизнь. Чем больше, тем лучше. Я через час буду. — А зачем тебе это? — не понял Жон. — Увидишь. — Марк отключился. Через час он действительно был на ферме. Приехал на старенькой машине, из которой торчали какие-то провода, а на заднем сиденье громоздилась аппаратура. Марк выскочил, огляделся и сразу начал командовать: — Так, давай сначала общий план. Ферма, поле, козы. Потом ты, потом другие фермеры. У тебя сколько человек может подъехать? — Человек десять, наверное. — Отлично. Звони им. Пусть едут. Устроим тут настоящий пресс-центр. Следующие три часа были сумасшествием. Марк носился по ферме с камерой, фотографировал всё подряд — коз, сарай, синий амбар (его особенно), трактор, Жона с Бабкой, Жона без Бабки, Бабку без Жона. Приехавшие фермеры толпились у крыльца, каждый хотел рассказать свою историю. Пьетро показывал кредитные договоры. Роми плакала в камеру, рассказывая про внуков. Дядя Миша тыкал пальцем в график цен на корма. Сови просто стоял с трубкой и смотрел на всё это с философским спокойствием. — Снимите её — сказал Марк, заметив Бабку, которая наблюдала за происходящим с крыльца. — Такое лицо должно быть в статье. Оно дорогого стоит. Бабка, словно поняв, что речь о ней, подошла ближе, уставилась в объектив и... плюнула. Прямо в камеру. — Офигеть! — заорал Марк, вытирая объектив. — Это же золотой кадр! Можно я его вставлю? — Валяй, — разрешил Жон. — Она всё равно не перестанет. К вечеру Марк собрал материал и уехал, пообещав, что статья выйдет через два дня. Жон с фермерами остались стоять посреди двора, глядя вслед удаляющейся машине. — Думаешь, поможет? — спросил Пьетро. — Не знаю, — ответил Жон. — Но это единственное, что у нас есть.