La vie humaine en notes

Maison de Fépré

Первые свои шаги в ла Дуар — в мире прекрасной музыки, чарующих женщин и бесконечного пира жизни — Габриэль запомнил хорошо. В столичном порту было намного больше шума и людей, чем в порту Шампо. Путешественник порывался обойти весь порт и посмотреть на тех, кто приезжает сюда со всех концов мира. Мишель же, не выдерживая шумов, закрыл уши и спешил сбежать куда-нибудь, где будет так же весело, но чуть менее громко. Будучи послушным учеником, Габриэль не стал спорить и смирено последовал за ним. Улицы столицы не были прямыми, в отличии от улиц Шампо, наоборот — они были довольно узкими и чрезвычайно петляющими. Но была одна прямая и, по совместительству, главная — Полевая улица, "Avenue des champs". Делало ее таковой то, что шла она прямо ко дворцу — не очень высокому, при этом настолько вычурному, насколько можно было. Габриэль умудрился заметить его за деревьями еще когда они проплывали мимо. Мишель пояснил, что это, кажется, бывшая королевская резиденция — сейчас там никто не живет. —Не мудрено! Какой король стал бы жить в таком старье? — усмехнулся музыкант, и заметив непонимающий взгляд Габриэля, пояснил, — такой стиль архитектуры утратил популярность еще при Луи-Дьёдоне́. Вопрос о том, кто он такой, поверг Мишель в шок, и юноша с жалостью посмотрел на Габриэля. — Ваши родители под замком вас держали? Иначе я не могу объяснить того, почему вы не знаете короля Луи-Дьёдоне!.. Вы смеётесь надо мной! Скажите быстро, кто сейчас на троне! Габриэль, вспомнив разговор о политике двух иностранцев с Панемы, встреченных им на бирже, ответил: — Огюст-Луи Шестнадцатый. — Луи-Дьёдоне — его дед. Он перенёс свою резиденцию во Дворец де Шарью. С тех пор Леовар — ну то есть этот дворец — и пустует. Дворец Леовар действительно выглядел потерянным и одиноким. Он казался покинутым всеми стариком: старомодным, ветховатым и нуждавшимся в ремонте. Его грустная судьба — скромно выглядывать из-за окружающих его деревьев, быть на миг замеченным проплывавшими по Сене путешественниками и в ту же секунду забытым. Королевская академия музыки, находившаяся недалеко, была совершенно другой: из ее окон и дверей постоянно гремела музыка, в ее залах собиралась самые знатные люди во всем л'Абель: король и его приближённые люди. Поговаривали даже, что Королевская академия музыки была вторым дворцом де Шарью, а может даже и больше. Габриэль думал, что они с Мишель сейчас туда и отправятся, однако почему-то его учитель не спешил покорять столицу сразу — вместо этого он утащил Габриэля в первый попавшийся им кабак, где заказал два бокала шампанского, чтобы отпраздновать их прибытие. Заодно и расспросить местных, не знают ли они дома, где можно было арендовать на первое время комнату. Поднесший им напитки официант, чуть задумавшись, указал на дом, находившийся несколькими улицами дальше, у площади Brique Rouge. — Уже год, как умер месье Фепре и его семья лишилась стабильного заработка и потому, как я слышал, вдова хочет сдавать комнаты своего дома. Рекомендую вам обратиться к ней, — и перед тем, как уйти, хитро улыбнувшись, добавил, — у нее еще четыре дочки незамужние. Так сказать, выбирайте на свой вкус... Мишель повеселел от выпитого шампанского, почему-то девушки представились ему великолепными красавицами: все длинногие, с высокими прическами, хитроватыми полуулыбками — такими, какими обычно одаривали его приезжавшие в Шампо столичные девушки  — с глубокими декольте... Как прекрасно складывалась его столичная жизнь: он только приехал, а уже заимел работу в виде обучения Габриэля, потенциальный дом, и потенциальных муз, среди которых он будет творить. Удача действительно улыбалась ему. Ах, точно, Габриэль — честно говоря, Мишель успел забыть, что он все еще с ним пьёт шампанское и заинтересованно оглядывает кабак. — Значит так, Габриэль, — начал он вспоминая свои ранние годы обучения музыке. — Чтобы понять музыку, надо ее слушать. Но, конечно, не любую музыку! Уж точно не ту, что сейчас играет, — он пренебрежительно кивнул на старичка, тарабанящего нескладную, но довольно весёлую мелодию. — Mon Dieu! Какой неуч настраивал это фортепиано?! — Даже не всякая музыка, играющая в театрах, хорошая, — продолжал юноша. — Вы, понятно, пока не отличаете хорошую от плохой... Потому у вас рядом всегда должен быть учитель — то есть я! Мишель очень давно имел мечту сходить в столичные театры: услышать музыку мастеров, играемую на дорогих хорошо настроенных инструментах, исполняемую профессионалами, в огромных залах... И потому он почти не корил себя, что прикрывался за предлогом учёбы — ему, бедному музыканту нельзя растрачиваться на все свои желания, а у этого рыжего мальчишки, кажется, очень богатая семья, раз он так легко платил за дорогой алкоголь на корабле. — Я буду обсуждать с вами услышанную музыку, отмечать хорошие и плохие моменты... вносить какую-то критику. — Хорошо, — Габриэль доверчиво кивнул. — Позвольте тогда мне вас пригласить! В какой театр вы хотите пойти? Мишель чуть поперхнулся и улыбнулся — так, как выразился его ученик, обычно выражаются мужчины, говорящие с понравившимися им дамами. Не долго думая, он решил отшутиться: — Не думаю, что вам хватит денег на место в Королевской академии... Даже у короля нет таких денег! — Тогда... Почему театр называется "Королевской" академией? — Потому что пускают туда не по билетам, а по фамилиям. — на очередной непонимающий взгляд он ответил, — туда ходят только родственники короля и самые приближенные к власти. Купить билет, считай, невозможно! Этот театр для элиты элит. Габриэль про себя подметил, что и здесь людям очень важны их родословные — хотя, кажется в меньшей степени, чем в Альпурии или Бахриунии. — В какой же тогда театр нам стоит идти? Его учитель на минуту задумался, и ответил: — Смотря, сколько у вас денег. Я слышал от знакомых, что театр некого господина Розена может быть неплохой альтернативой Королевской академии. Это известный столичный театр, там тоже собирается элита — но не настолько высокая, как в академии. В основном, богачи, я предполагаю. Многие богачи это торговцы, мануфактурщики и панемовцы... Контенгент такой себе, знаешь ли — не думаю, что искусство действительно что-то значит для них. Оно — своеобразный способ влиться в высшее общество, показать себя и как бы заявить: "Видите! я не просто какой-то безродный выскочка! я — часть дворянской элиты!" Ну, вы меня поняли... Но надо всё-таки посмотреть репертуар этого театра. В конце концов, главное не то, какие люди там собираются, а что там звучит. — Я посмотрю, — участливо кивнул Габриэль. Допив шампанское, они отправились искать ту самую площадь Brique Rouge. Находилась она в южной части города — на левом берегу Сены, когда как порт, дворец Леовар и Королевская академия были на правом. Через реку проходило несколько широких мостов, расположенных очень высоко над уровнем реки — сделано было это, чтобы корабли могли спокойно проплывать под ними. Несколь мостов проходили через внутренний остров реки — правда мало кому он был интересен. Там не было ничего, кроме старого собора и дикого леса — такие места были малопривоекательны для людей. Недалеко от этого острова (все на той же северной части города) Габриэль заметил мрачного вида крепость — хоть и не высокую, но внушающую. Как позже он узнал — это была тюрьма, где заключали "врагов короля", место малоприятное, словом. Южная часть города почему-то казалась живее северной: там не было брошенных, одиноких дворцов, горделиво возвышающихся академий и устрашающих тюрьм. Левый берег пестрил жилыми домами, шумными скверами, тихими парками и изысканными садами, на дорогах ехали экипажи, петляя между идущими людьми — городская жизнь лилась нескончаемой, незатихающей симфонией, темп которой обозначался как "очень живо". У Мишель глаза разбегались, когда он шагал по этим улицам: столько звуков, столько голосов, столько мелодией, ждавших часа быть написанными. Габриэль, казалось, разделял его восхищение с двойной силой: судя по тому, как он постоянно оглядывался, будто бы с детским желанием хоть краем глаза, но увидеть все вокруг, его действительно держали в доме под замком. Еще больше убедился в этом Мишель после того, как они познакомились с семьёй Фепре. Вдова Фепре была статная женщина с высокой прической, в дорогом платье (траур по мужу она несла недолго), с выразительным лицом в тонне макияжа — даже для столичных женщин он был слишком ярким; сделан он был так, чтобы издалека можно было увидеть черты ее лица. Она тепло поприветствовала молодых господ в своем доме и на вопрос о комнатах, широко улыбаясь, ответила своим низким, звучным голосом: — Вы даже не представляете, как я рада, что именно вы заинтересовались. Знаете ли, мне и моим дочерям было бы мало приятно терпеть под боком каких-то больных стариков или тучных, простите за выражение, quinquagénaire. — Поверьте, наше общество не будет противно ни вам, ни вашим очаровательным дочерям, мадам! — пропел Мишель, заметив как с лестницы на второй этаж на него выглядывают четыре юные девушки. Юноша с интересом рассмотрел каждую из них. Черноволосая кудрявая девушка в белом простом платье сильнее всех тянула свою короткую шею, чтобы рассмотреть его. Она выглядела милой, даже хорошенькой, но слишком уж простой и невзрачной в сравнении с сестрами. Рядом с ней — такая же кудрявая, но чуть более светлая девушка улыбалась приветливо, и даже кокетливо. Она носила большой бант на голове, длинные бусы были обмотаны вокруг ее шеи, и в целом она походила на хорошенькую куклу. Третья собирала свои волосы в причёску, их цвет было сложно определить. Одета она была прямо как ее мать: богато и даже помпезно, но малось, безвкусно — слишком уж много было в ее наряде лишних рюшечек и всяких кружавчиков. Последняя же была совсем другой: она держалась особняком от них, стояла в отдалении и лишь на миг окинула вошедших взглядом — взгляд этот был холодным и отстранённым, почти нечитаемым. В тот же миг она пропала, будто ее и не было — она скрылась за дверьми. Дом Фепре был довольно большим и пустоватым: в просторныс комнатах будто не хватало мебели, а порой и люстр. Возможно, им пришлось продать их, однако бедственное положение не могло объяснить просто неимоверное количество платьев и париков, от которых ломились шкафы и комоды. Да и здешние девочки выглядели вполне себе хорошо: все нарядные, накрашенные и сытые. Что было не отнять у женщин этой семьи — их стремление быть красивыми всегда и везде: даже в своём доме, где казалось бы, кроме них и одной кухарки, до недавнего времени никого не было. Но с приходом двух молодых мужчин в их дом многое могло измениться — это поняла мадам Фепре в тот самый миг, как увидела их. Будучи актрисой театра, которую взял в жены аристократ, она как никто понимала, насколько же важно было для женщины выйти замуж. Особенно, для женщины бедной, без денег и наследства, какими были ее дочери. Все, что они имели — малознатная фамилия, те немногие средства, которые еще остались, музыкальные и актёрские способности, которым их заботливо научила мать, и довольно милые личики; мадам Фепре же обладала почти торгашеской чуйкой на людей, большим опытом за плечами и немногими хорошими знакомствами — все это она планировала использовать в великой цели выдать дочерей как можно лучшим образом. Потому, дождавшись, когда мужчины уснут, она поставила своих дочерей перед собой в гостиной и начала серьёзный разговор: — Девочки мои, вот что я вам скажу. Судьба привела в наш дом этих двух юношей. Это встреча — наш шанс поправить финансовое положение на всю оставшуюся жизнь, если вы меня понимаете... — И что ты предлагаешь? Мне с Жозефиной выйти замуж за одного, а Сили и Софи за другого? — так отшучиваясь, самая старшая из сестёр ясно давала понять, что мало разделяет задора своей матери. Жозефина тихо хихикнула, когда самая младшая из всех — Сесилия — была необычна для самой себя мрачна и тиха. — Сили и Софи еще девчушки, — отрезала мадам Фепре. — А вот тебе, Антония, давно пора. Еще год, и для мужчин ты станешь старой девой! — Как же любишь драматизировать, — тяжело вздохнула дочь. — Мне всего двадцать лет. — "Всего"! Уже, Антония, уже двадцать! На твоем месте бы я давно уже обеспокоилась, а ты все шутишь. Другие три сестры с беспокойством наблюдали за очередной ссорой своей сестры с матерью. Порой они удивлялись ее решимости — мало кто в здравом уме хотел бы спорить с этой властной авторитарной женщиной. — А что мне делать? Обрядиться в криналины и петь любовные романсы? — Могла бы и принарядиться! За целый день могла себя показать — так нет! Заперлась в своей комнате, ma parole, как затворница какая-то! — Я ношу траур по моему умершему отцу, maman, — Антония повторяла это, как молитву, всегда, когда мать предъявляла претензии за ее внешний вид. — Глядите на нее! — засмеялась мадам Фепре. — Страдалица! А я плохая, раз забываю, что, видите ли, у нее траур! — она тут же посерьёзнела и, грубо схватив руку дочери, наклонила ее к себе, — вот через неделю пройдет годовщина, так я и посмотрю, как ты запоешь! Придумала себе отговорку, и твердит всем вокруг! Антония пыталась вырваться, но хватка была крепка, а мадам Фепре — больше ее в два раза. — По папе траур! женихов гонишь! а дальше что? Тоже пойдешь, как он, мои деньги в карты проигрывать?! Мать отпустила ее руку, и девушка отшатнулась назад, кинув на нее взгляд — взгляд, которым месье Фепре одаривал жену в порыве гнева. Антония была копией своего отца: в ее чертах лица, в ее черных, как смоль, волосах, в ее глазах, в ее характере, — везде мадам Фепре видела его. Даже после его смерти она не могла уйти от призрака покойного мужа, нелюбимого и даже ненавидимого под конец его жизни. — Иди к себе, и тоскую сколько хочешь... Но через неделю ты не отвертишься! Антония ушла, оставив трех своих младших сестер с матерью, тут же напустившей на себя уставший печальный вид. — А вы, дочки мои? — горько вздохнула она. — Тоже мать плохой считаете? — Нет, мамочка, что ты! — Жозефина с почтением поцеловала ее руку. — Мы же понимаем, что только о нас и заботишься! Софи, — обратилась она к средней сестре, — принеси воды. Кивнув, Софи в спешке побежала на кухню и, принеся стакан, подала его мадам Фепре. Отпив из него, она грустно улыбнулась и чуть ли не со слезами на глазах сказала: — Спасибо вам... Сложно мне, одной, а вас много — каждой ведь счастья желаю... Сили, — она тут же изменилась в лице, сняв страдальческую маску, — ты такая тихая сегодня. Самая младшая удивленно посмотрела на мать и со смущением на лице тихо спросила: — Вам так кажется? — Мне не кажется, — твердо ответила мать, — я вижу — я вижу, что ты влюбилась. Сили тут же покраснела. — Это так заметно... — Для матери, заметно все! Ну! Иди же сюда, моя милая, — она стиснула подошедшую дочь в объятиях, и воскликнула с искренней радостью — влюбилась! Моя милая дочка влюбилась! Господи, спасибо тебе, что я застала этот святой момент! Испуганная такой неожиданной нежностью от матери Сили испуганно обернулась на сестёр, но те улыбались ей тоже, радуясь вслед за матерью. — Вы правда так рады этому? — Конечно, моя Сили, — теперь уже спокойно ответила она. — Как не радоваться? Тот музыкант, господин Амади... он очень милый, я бы сказала. — Очень милый... — самозабвенно повторила Сили. — Мы попросим его сыграть нам завтра что-нибудь. Устроим вечер музыки... Давно хорошая музыка не звучала у нас в доме! Сили, послушай: приоденься так, чтобы поразить его, поняла? Поняла? Тогда иди, доченька... Иди спи. Недосып портит твое лицо особенно сильно. Сили послушалась и смиренно пошла в свою комнату. Глупо улыбаясь и прибывая в мечтах о завтрашнем вечере, она не заметила и столкнулась с Антонией, вставшей у нее на пути на лестнице. — Это темнота или любовь тебя так ослепила? — Антония спросила так, будто это был самый обычный рядовой вопрос, из ряда "который час?" и "какая сегодня погода?" — Ты подслушивала нас? — Невольно — стены в этом доме точно картонные... Возможно господин Амади вас тоже слышал. Сесилия вздрогнула и испуганно уставилась на сестру — та засмеялась. — Я шучу —будь спокойна, он спит... Мать бы не стала говорить о чем-то подобном, если бы не была уверена, что он и... тот другой рыжий господин спят. — И то правда... — Завтра планируется представление? — Какое представление? — А чем это не представление: она обрядит нас в лучшие наряды, мы должны строить глазки и вымучивать улыбки, вести себя по заранее придуманному сценарию, чтобы привлечь внимание зрителей. Сплошной театр! — И правда похоже, — грустно вздохнула Сили, опершись на перила: почему-то от осознания этого, ее веселость и мечтательность пропали, как обычно пропадали, стоило ей говорить с казавшейся ей очень взрослой и умной сестрой. — Но неужели это так плохо: хотеть понравиться тому, кого люблю... — Понравиться и полюбить это разные вещи. Нет ничего плохо в твоем желании, я согласна. Но, знаешь ли, отцу мать тоже "понравилась"... А что в итоге? — они возненавидели друг друга. — Я считаю идиотами тех мужчин, которые женятся на женщинах исключительно из-за их красоты и манер... — продолжала Антония уже в их спальне, переодеваясь в ночное. — Жениться надо из-за выгоды и с холодной головой. — А как же любовь? — тихо спросила Сили,  поражённая ее словами. — Я не верю в любовь. Во всяком случае, не верю в то, что она может появиться после пары встреч. Я убеждена, что искренне полюбить можно только того, кого знаешь хорошо и знаешь всю жизнь: все его слабости и страхи, неприятные черты личности, привычки и манеры — но не те, которые он показывает при людях, а которые, наоборот, прячет...  Сили слушала сестру внимательно, не желая перебивать и спорить с ней, внимала каждому слову. И эти слова так глубоко проникли в ее душу, так потрясли ее, что она в изумлении не могла перевести взгляд с Антонии. Как она права, как мудро рассудила... — Но, как я сказала раньше, нет ничего плохого в том, чтобы хотеть нравиться — это довольно легкий способ получать удовольствие и тешить самолюбие. — Нет-нет, Антония! Я хочу именно любви — такой, какой ты ее описала! На эти ее слова Антония почему-то ухмыльнулась. — Только маме это не говори. Когда я ей что-то подобное выдала, она довольно грубо и в подробностях объяснила, почему никто никогда меня не полюбит. Мне может быть и все равно, а вот ты на месте разрыдалась бы. Вскоре в спальню пришли Жозефина и Софи, все сестры готовились ко сну. Разбредясь по своим кроватям, они уже засыпали, однако Сили почему-то совсем не спалось. Этот вечер возбудил ее настолько, что сон никак не шел, и она то и дело возвращалась мыслями то к матери, то к Антонии, то к господину Амади. — Антония, — тихо спросила она ее. Антония, которая почти успела заснуть, недовольно отозвалась мычанием. — Тебе ведь он тоже показался красивым? — Кто — "он"? — Сесилия, черт возьми! Я почти уснула! — Софи кинула в сестру подушкой. — Надоела уже со своим любовным бредом. — Действительно важно знать, о ком ты! — живо отозвалась Жозефина, у которой тоже сна не было ни в одном глазу. — Мне вот тот Амади не показался уж больно хорошим... Вот его друг... — Мне он тоже больше понравился, — подхватила Софи. — Такой... Рыженький, кудрявый, с веснушками... И улыбается так мило... — А вы видели его глаза? Я таких ярких глаз никогда не видела! — И он такой высокий — прямо как твой учитель, Антония! Жосефина и Софи засмеялись — смех этот был беззлобный, но почему-то Сили почувствовала странную обиду — то ли за господина Амади, то ли за себя. — Глупые вы, — тихо сказала она, отвернувшись. — Действительно, — поддержала ее Антония. — Утро не так долго ждать — утром и болтайте, а сейчас я спать хочу. — а потом добавила, — "прямо как твой учитель"... Господин Солер раза в два его старше. Следующий вечер прошел по плану мадам Фепре. В их музыкальном доме было фортепиано, как и во всех приличных домах столицы, и этим же вечером Мишель устроил по многочисленным просьбам небольшой концерт — он играл свои произведения, импровизировал, и много-много смеялся, даже не подозревая, что все здесь происходило по четкому сценарию мадам Фепре. Прекрасные и юные обитательницы дома вились вокруг него и Габриэля, хотя последний обращал на них мало внимания — что было даже неожиданно для Мишель. Он думал, что Габриэль, руки которого не заняты игрой, точно весь вечер будет наслаждаться их вниманием, но, видно, музыка (или тот кто ее исполнял) занимала юношу больше, чем девушки. Больше всего внимания уделяла Мишель младшая из сестер — Сесилия. Он с самого начала заметил некоторое ее беспокойство, а вечером оно стало еще сильнее — она мяла свои перчатки, поправляла кружева на кофте, то прятала уши за кудрями, то, наоборот, открывала их. Однако всеобъемлющее внимание кукольной Софи нравилось больше. Хотя вначале она явно пыталась занять Габриэля, но поняв, что у нее это не получается, переключилась на Мишель: она часто шутила, улыбалась и моргала своими длинными ресницами. Музыкант был уверен, что нет еще такого человека, которому бы она не понравилась, потому, в порыве эмоций, он не удержался от того, чтобы довольно фривольно и страстно поцеловать ее руку несколько раз. Жозефина была спокойнее своих младших сестёр и говорила с ним по большей части о музыке, но ее общество нисколько не было скучным — она рассказывала Мишель о работе в театре и даже спела ему пару песен. Однако все померкло, стоило старшей сестре войти в зал. Ее встретила мертвая неприветливая тишина и недовольный взгляд матери, который она тут же запрятала за очередной маской: — Антония, зачем же ты вышла! Не утруждай себя — я уже сказала гостям, что тебе нездоровится. — Я абсолютно здорова, — тут же отрезала она, отвесив формальный, но при том такой грациозный и гордый поклон юношам, что Мишель не мог не восхититься. Одежда ее была непременно красива, но довольно мрачна: темное закрытое платье с длинным рукавом, никаких оборок и бантиков. Это сильно выделяло ее в этой цветастой помпезной комнате, среди разодетых сестёр. При том, что все эти девушки, кажется, из кожи вон лезли, чтобы показать себя с наиболее красивой и привлекательной стороны, она, отстраненно стоя у окна с незаинтереванным, скучающим видом, увлекала все внимание Мишель. Рядом с ней милая Софи казалась навязчивой, и ее ужимки какими-то детскими, Жозефина виделась слишком болтливой и пустой, а Сесилия совсем исчезла. Заметив, что их разговор перестал интересовать Мишель, Жозефина посмотрела на мать растерянным взглядом. В ответ она получила кивок в сторону другого юноши, как бы намекающий, что здесь присутствует еще один "зритель", — тогда она незаметно присела рядом и продолжила разговор уже с ним. Несмотря на некоторую непонятную странность в этом рыжем юноше (которую сложно было объяснить рационально), он и Жозефина быстро нашли общий язык. — Знаете, — обратился Габриэль к ней, — господин Амади говорил мне сходить в тот театр, в котором (как я запомнил) вы работаете. Что бы вы рекомендовали мне услышать? — Ой, ну вы так спросили... В театре господина Розена много всего ставится! Я так не скажу... А знаете! — вспомнив о чем-то, оживилась она, — на следующей неделе будет опера "Ивия в Криии". Вы обязаны услышать ее! Самое важное в ней то, что роль Ивии будет исполнять наша прекрасная Антония! Мишель, услышав это оживился: подумать только — это дама еще и певица! Однако его тут же осадил холодный тон: — Жозефина, будет тебе говорить такие глупости. — Почему же глупости, мадмуазель? — спросил музыкант, обернувшись к ней. — Что вы больше любите в операх, господин Амади: музыку или драму? — Конечно музыку, черт возьми! — Тогда оперы Скюре с его новшествами вам, боюсь, мало понравятся. Они действительно... своеобразны, хотя людям в большинстве своем очень нравятся. — Я не желаю судить о творчестве по чьим-то рассказам — даже если это рассказы прекрасной особы! Более того, как мы может пропустить  оперу, когда в главной роли будете вы. — Не думаю, что данное обстоятельство имеет какой-то вес. — И все же мы придем. Можете считать — только ради того, чтобы послушать вас. Антония усмехнулась и с вызовом посмотрела в глаза юноше, а тот ей в ответ. — Ваше решение, — в ее тоне появилась какая-то игривая нотка, придавшая ему чуть жизни. На самом деле Мишель сгорал от желания увидеть эту женщину на сцене: будет ли она так же холодна? как она будет одета? каков ее голос? На предложения спеть им она решительно отказалась, колко заметив, что если они услышат ее сейчас, то потом не будет никакого повода идти на "Ивию". Эта женщина была неприметно хитра и кокетлива, однако использовала совсем другую риторику в отличии от сестер, что очень выделяло ее на их фоне — это с удовольствием подметила про себя мадам Фепре. Еще она подметила то, что Мишель постоянно смотрел на нее, и даже играя, не мог удержаться. "Такими темпами, он влюбится в нее, — решила она, восхищенно наблюдая за дочерью. — Ох, Антония, ты оказалась куда способнее своей младшей сестры и куда умнее меня!" Теперь она была уверена: эти двое мальчишек не спасутся от хитрых планов Фепре.

...

Габриэль казался Мишель странным, даже чуть глуповатым, но неимоверно добрым и заинтересованным. Потому он почти не удивился, когда узнал, что тот купил билеты на каждое вечернее мероприятие следующей недели в театре Розена. Удивился он, когда оказалось, что билеты эти были на личную ложу. Разговор этот пришелся за ранним завтраком на следующий день, когда обитатели дома мирно доедали свой легкий традиционный завтрак: закрученные булочки с кофе. — Габриэль, сколько же денег ты потратил?! — Это не имеет значения. Я решил, что хочу услышать все. — Ахаха, вы слышали! — обратился он к сидящей рядом Софи, старавшейся есть как можно аккуратнее и меньше, — сейчас этот юноша только что признался, что совсем не имеет музыкального вкуса! — Музыкального... вкуса? — такое выражение он слышал первый раз в жизни. — У настоящих абельцев во всем должен быть вкус, Габриэль. В еде, в музыке, в одежде. Если хочешь развить в себе этот самый вкус... То слушай меня и мою музыку! Девушки засмеялись, а Мишель горделиво откинулся на спинку стула. Какое же неприменное удовольствие приносило ощущение полной власти над этим наивным рыжим мальчишкой с большими деньгами. Интересно, отец ощущал ли тоже самое, когда учил Мишель? Он, конечно, не его отец: он точно не смог бы заставлять Габриэля сидеть перед нотами взаперти в такую прекрасную погоду в таком прекрасном городе. Потому этот день Мишель объявил днем отдыха и приятностей. Он планировал решительно посетить все приглянувшиеся места (среди которых были кабаки и maisons de divertissement pour hommes), а так же показать Габриэлю взрослый мир столицы. Он обещал отцу, что точно не будет поддаваться тлетворному влиянию разрата, однако один раз — это ведь не преступление? Главное было — не пропить и не проиграть все деньги, а то потом на следующее утро придется, краснея, писать письмо ему, прося денег, а так же врать о том, куда ушли предыдущие. "Ох, столица, я грезил о тебе всю свою сознательную жизнь! — думал он, идя по ее петляющим улицам и косясь на бегущего впереди ученика. — Не разочаруй же моего гения!" Тогда музыканту казалось, будто счастливее и слаще этого дня он еще не видел. Жаль, что подробности забылись в вине, и своих приключений пьяный шатающийся юноша, которого приволок Габриэль в доме Фепре, уже не помнил — только сладкий дурман и пархающее вдохновение были в его голове. В тот миг ему казалось, будто он мог сочинить несколько симфоний за раз, а может еще пару опер: он даже потянулся к пианино, но когда его тяжелая рука бахнула по клавишам отвратительный негармонический аккорд, Антония, к тому времени уже вставшая после ночного сна, велела отвести Мишель спать. — В таком состоянии он и ноты не назовет. Господин... — она хотела обратиться к его ученику, однако не могла вспомнить его фамилию. — Просто Габриэль, — улыбнулся он. Глядя на него, Антония усомнилась в том, что он и Мишель были в одних местах: Габриэль был трезв и опрятен, когда как Мишель... таких слов приличная барышня не знала. — Господин Габриэль, где черт носил вашего друга? Из-за стены раздались недовольные крики мадам Фепре, напоминающие о том, что ругань в ее доме запрещена. — Мы... "искали его музу", кажется... Во всяком случае, он объяснял это так. — Повезло вам, что опера будет вечером — к вечеру господин Амади должен прийти в себя.