Запретный плод любви

В королевстве Эредиан, раскинувшемся между Туманными горами и Изумрудным морем, жила старая нянька по имени Морвен. Поговаривали, что она видела то, что скрыто от обычных глаз. Что в её зрачках, мутных от старости, отражаются нити судеб, которые обычные люди плетут вслепую. Король держал её при дворце не за верность — за страх. Потому что Морвен никогда не ошибалась. И именно ей доверили заботиться о маленьком принце-омеге, последнем в роду Ли. Феликсу было шесть лет, когда Морвен впервые заговорила с ним об этом. За окнами выла метель, редкая для этих мест, и ветер бился в ставни, словно просился внутрь. Феликс сидел на кровати, закутанный в меховое одеяло, и смотрел, как нянька вяжет у камина. Спицы мерно постукивали, огонь потрескивал, и мальчик чувствовал себя в безопасности, как нигде во дворце. — Нянька Морвен, — позвал он тихо. — А почему мама плачет, когда смотрит на меня? Спицы замерли. Старуха подняла голову, и в её мутных глазах на миг вспыхнул золотой огонь — тот самый, что потом унаследует принц. — Твоя мать видит то, чего не хочет видеть, дитя. Она видит пророчество, которое просила ей рассказать. — Какое пророчество? Морвен отложила вязание и с трудом поднялась. Подошла к кровати, села на край, и Феликс почувствовал запах сухих трав и старой бумаги. Она всегда так пахла — мудростью. — Слушай меня внимательно, маленький лисёнок, — прошептала она, и в её голосе не осталось обычной старческой дрожи. — То, что я скажу, нельзя повторять никому. Даже матери. Даже отцу. Особенно отцу. Феликс испуганно закивал, прижимая одеяло к подбородку. — Ты рождён с золотом в глазах не просто так. Ты — последний. И ты — омега. В этом и проклятие, и дар. Тебя будут хотеть многие. За тобой будут охотиться, как за редким зверем. Тебя запрут в золотую клетку и назовут это любовью. Глаза мальчика наполнились слезами. — Я… я не хочу в клетку… — Тсс, — Морвен погладила его по золотистым волосам, и от её сухой, тёплой ладони по телу разлилось спокойствие. — Ты будешь страдать, мой лисёнок. Будут ночи, когда ты будешь плакать в подушку и проклинать день своего рождения. Будут люди, которые предадут тебя. И будет боль. Очень много боли. — Зачем ты мне это говоришь? — всхлипнул Феликс. — Затем, что после боли придёт счастье, — улыбнулась Морвен, и в её улыбке было что-то такое, от чего даже вой ветра за окном стих. — Я вижу это. Среди всех, кто будет протягивать к тебе руки, появится один. Он придёт не за твоим титулом. Не за твоим золотом. Он придёт и даже не будет знать, зачем. — Он плохой? — нахмурился мальчик. — Он неуклюжий, — усмехнулась старуха. — Глупый. Смешной. Будет падать там, где другие стоят твёрдо. Над ним будут смеяться. Но он будет вставать. Снова и снова. И однажды он встанет рядом с тобой. Феликс затаил дыхание. — А дальше? Морвен наклонилась ближе, и её шёпот стал едва слышен даже в тишине комнаты. — Дальше будет то, что запретно. То, за что во дворце отрубают головы. То, о чём шепчутся только в тёмных углах, прикрывая рты ладонями. Вы полюбите друг друга так, как не смеют любить принцы и рыцари. И у вас будет дитя. У Феликса округлились глаза. — Ребёнок? — Ребёнок, — кивнула Морвен. — Плод запретной любви. Маленькое чудо, которое соединит в себе свет твоих глаз и силу его рук. И в этом ребёнке не будет проклятия. Только дар. Она вдруг схватила его за руку — крепко, почти больно. — Но запомни, лисёнок. Ради этого счастья тебе придётся пройти через огонь. Ты будешь терять. Ты будешь падать. Ты будешь думать, что всё кончено. Но когда он появится — тот самый, неуклюжий, смешной, с сердцем больше, чем весь этот дворец — ты узнаешь его сразу. — По чему? — прошептал Феликс, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — По тому, как забьётся твоё сердце, — улыбнулась Морвен и отпустила его руку. — Оно будет кричать тебе: "Это он". А теперь спи. Утро вечера мудренее. Она задула свечу, и комната погрузилась в темноту, которую разгоняли только отблески умирающего в камине огня. Феликс долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Неуклюжий. Смешной. С сердцем больше дворца. Он улыбнулся в темноту и закрыл глаза, впервые засыпая не с мыслями о страхе, а с мыслями о том, каким же будет этот странный человек, ради которого стоит пройти через огонь. --- Десять лет спустя, когда Феликс впервые увидел, как на плацу новобранец по имени Хван Хёнджин умудрился споткнуться о собственные ножны и чуть не свалился в грязь, его сердце пропустило удар. Всего один. Но этого хватило. — Неуклюжий, — прошептал принц, глядя на него сверху, из окна Малой Оружейной галереи. — И правда смешной. И улыбнулся так, как не улыбался ни одному жениху за все шестнадцать лет своей жизни. Где-то глубоко в старом крыле дворца, в маленькой комнатке, где пахло сухими травами, старая Морвен открыла мутные глаза и улыбнулась беззубым ртом. — Началось, — прошептала она ветру. — Ну что, лисёнок, держись. Огонь уже близко. Но и счастье — тоже.