Запретный плод любви

Ночь опустилась на казармы тяжёлым, беспросветным одеялом. Феликс не ушёл. Он сказал себе, что просто посидит ещё немного. Что убедится, что Хёнджин спит спокойно, и вернётся во дворец. Но часы шли, луна поднималась всё выше, а он всё сидел на краю жёсткой солдатской койки, не в силах оторвать взгляд от бледного лица. Минхо давно уснул на соседней койке — или делал вид, что спит. Феликсу было всё равно. Он смотрел на Хёнджина. На его разбитые губы. На синяк, расползшийся по скуле лиловой тенью. На руки — сильные руки, которые он помнил такими тёплыми на своей талии — сейчас лежали безжизненно вдоль тела, пальцы в ссадинах, ногти поломаны. — Зачем ты врёшь? — прошептал Феликс в тишине. — Думаешь, я поверил? Хёнджин не отвечал. Дышал тяжело, ровно. Лекарства, которые дали лекари, погрузили его в глубокий сон. Феликс провёл рукой по его волосам — мягко, боясь потревожить. Волосы были спутанными, жёсткими на ощупь, но Феликсу нравилось чувствовать их под пальцами. — Ты единственный, кто смотрит на меня как на человека, — сказал он тихо. — Единственный, кто не боится. Кто приносит пирожки. Кто танцует со мной у озера. А я… я убежал. Испугался. А ты из-за меня… Голос дрогнул. Феликс замолчал, сжав губы. В груди нарастало что-то горячее, тяжёлое, что невозможно было сдержать. Он не плакал с детства. Принцам не положено плакать. Омегам из королевской крови — тем более. Его учили, что слёзы — это слабость. Что они показывают врагам твою уязвимость. Что плачущего принца никто не будет уважать. Но сейчас, в темноте, когда никто не видел, когда рядом был только избитый, спящий новобранец, Феликс позволил себе ту самую слабость. Слёзы потекли тихо. Они не были громкими, не были судорожными — просто две прозрачные дорожки, скатывающиеся по щекам, падающие на камзол, на руки, на одеяло Хёнджина. Феликс плакал молча. За всё, что накопилось за эти месяцы. За холодные взгляды придворных. За принца Эрнана, который видел в нём только выгодную партию. За отца, который смотрел с тревогой. За мать, которая боялась за его будущее. За себя — запертого в золотой клетке, которая с каждым днём становилась всё теснее. И за Хёнджина. За его разбитое лицо. За его дурацкую улыбку, которая не исчезала даже сквозь боль. За его "упал с лошади", которое он произнёс так, будто это была самая обычная вещь на свете. Слёзы пахли горько. Это был запах омежьих слёз — тонкий, едва уловимый, но тот, кто знал, никогда бы не спутал. Горечь, смешанная с чем-то сладковатым. Запах боли, которую не показывают. Запах отчаяния, которое прячут за улыбкой. Феликс не заметил, как ресницы Хёнджина дрогнули. ——— Хёнджин проснулся от запаха. Он не знал, что это за запах — в деревне, где он вырос, никто не рассказывал об омежьих слезах. Но его тело отреагировало раньше, чем проснулся разум. Что-то сжалось в груди, потянуло, заставило открыть глаза. В комнате было темно. Луна спряталась за облаками, и только слабый свет из окна позволял различать силуэты. Силуэт, сидящий на краю его койки. Хёнджин узнал его сразу. Золотистые волосы, даже в темноте казавшиеся светлыми. Тонкие плечи, опущенные, ссутуленные. Руки, сжатые в кулаки на коленях. И запах. Горький, тяжёлый, пробивающийся сквозь запах лекарств и больничных мазей. Феликс плакал. — Ваше Высочество, — прошептал Хёнджин. Голос сел, горло саднило, но он всё равно позвал. Феликс вздрогнул. Резко поднял голову, и в лунном свете, пробившемся сквозь облака, Хёнджин увидел его лицо — мокрые щёки, покрасневшие глаза, дрожащие губы. — Ты проснулся, — растерянно сказал Феликс. Он быстро отвернулся, зачем-то начал поправлять воротник, будто это могло скрыть слёзы. — Я… я просто… я уже ухожу… — Не уходите, — Хёнджин протянул руку. Она дрожала, но он нашёл в себе силы поднять её. — Пожалуйста. Феликс замер. Смотрел на протянутую руку — избитую, в ссадинах, но такую тёплую. Всегда такую тёплую. — Тебе нельзя вставать, — сказал он тихо. — Я и не встаю. Я просто… — Хёнджин запнулся. Его пальцы коснулись щеки Феликса — осторожно, почти невесомо. — Вы плачете. — Нет, — солгал Феликс. — Это… аллергия. — У принцев не бывает аллергии. — У этого бывает. Хёнджин не убрал руку. Его большой палец провёл по влажной щеке, стирая след от слезы. — Не гоже такому красивому принцу плакать, — сказал он. Голос его был тихим, хриплым, но в нём звучала такая нежность, что у Феликса перехватило дыхание. — Вы как лучик, — продолжал Хёнджин, и в его глазах, даже заплывших, даже воспалённых, горело что-то тёплое, светлое. — Самый яркий лучик, который я видел. А лучику плакать нельзя. Он потухнет. Феликс смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — Вы как ангел, — добавил Хёнджин, и его губы дрогнули в слабой, болезненной улыбке. — Которому отрубили крылья. Но крылья вырастут снова. Обязательно вырастут. Потому что вы… вы не можете не летать. Тишина. Феликс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз другие. Не горькие. Не тяжёлые. — Откуда ты… — голос его сорвался. — Откуда ты такие столь чудные слова знаешь? — Не знаю, — честно признался Хёнджин. — Просто… вы так на меня смотрите иногда, что я чувствую, будто я не деревенщина, а самый важный человек в мире. А потом вы плачете, и я чувствую, что мир становится серым. А вы — единственный цвет в нём. — Хёнджин собирался убрать кисть, но Феликс поймал его руку. Хёнджин вздрогнул — от неожиданности, от того, что его пальцы оказались зажаты в ладонях принца. Но Феликс не отпустил. Он прижал ладонь Хёнджина к своей щеке и закрыл глаза. — Не говори так, — прошептал он. — Не говори, что я — единственный цвет. Я обычный. Я просто… — Вы не обычный, — перебил Хёнджин. — Вы — Феликс. Он произнёс это имя без титула. Просто — Феликс. Как в тот раз, у озера. Как в их лучший вечер. Феликс прижался щекой к его ладони сильнее. Глаза всё ещё были закрыты, по щекам текли слёзы — но на губах уже появилась улыбка. Слабая, дрожащая, но настоящая. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. — Знаю, — так же тихо ответил Хёнджин — Но я ваш дурак. Феликс замер. Открыл глаза. Посмотрел на Хёнджина — в его разбитое лицо, в его заплывший глаз, в его улыбку, которая не исчезала, даже когда было больно. — Мой? — переспросил он. — Если позволите, — Хёнджин сглотнул, и на его шее дёрнулся кадык. — Я… я хотел бы быть вашим. Если вы… Феликс открыл глаза. Он смотрел на Хёнджина долго. Очень долго. На его разбитое лицо, на его заплывший глаз, на эту улыбку, которая не исчезала, даже когда было больно. На его надежду — такую открытую, такую беззащитную. Сердце Феликса билось где-то в горле. В голове крутились тысячи слов — да, конечно да, я тоже хочу, я уже твой, я твой с того самого дня, как ты опрокинул поднос с кашей. Но он не сказал ни одного из них. Вместо этого Феликс медленно поднял свободную руку. Его пальцы коснулись губ Хёнджина — мягко, едва ощутимо. — Тсс, — прошептал Феликс. — Не торопи события. Хёнджин замер. Его глаза расширились, дыхание перехватило. Он чувствовал тепло пальцев принца на своих губах — и это было лучше любого поцелуя. — Ты ранен, — продолжал Феликс, и в его голосе не было прежней холодности. Только тихая, почти испуганная нежность. — Ты лежишь здесь, избитый, с треснутыми рёбрами. И говоришь мне такие слова… — он покачал головой. — Не сейчас. Не так. — Но я… — начал Хёнджин. — Тише, — повторил Феликс, сильнее прижимая палец к его губам. — Сначала ты встанешь. Вылечишься. Научишься держать меч так, чтобы я не боялся за тебя каждый раз, когда ты выходишь на плац. Хёнджин смотрел на него, не моргая. В его глазах плескалось столько чувств, что Феликсу стало трудно дышать. — А потом? — прошептал Хёнджин в его палец. Феликс улыбнулся. Та самая улыбка — с ямочками на щеках, с золотыми искрами в глазах. — А потом, — сказал он, убирая палец, — я сам скажу тебе, когда можно будет торопить события. Идёт? Хёнджин выдохнул. Всё его тело, избитое, уставшее, наконец-то расслабилось. — Идёт, — сказал он. — Вот и договорились. Феликс снова прижал его ладонь к своей щеке. Закрыл глаза. По щекам всё ещё текли слёзы — но теперь это были другие слёзы. Лёгкие. Светлые. — Не смей больше попадать в такие передряги, — сказал он. — Понял? — Понял. — И не ври мне больше про лошадей. — Не буду. — И пирожки приноси. Но сначала вылечись. — Обязательно. Феликс открыл глаза. Посмотрел на Хёнджина — на его разбитое лицо, на его сияющие глаза, на его улыбку, которая делала его самым красивым человеком в мире. — А теперь спи, — Феликс убрал его руку, аккуратно положил на одеяло. — Я побуду здесь. До утра. — Вы не уйдёте? — Не уйду. Хёнджин кивнул. Закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, боль отступила куда-то на задний план, уступая место теплу, которое разливалось в груди. Феликс сидел рядом, смотрел на него и улыбался. ——— Они не заметили, как на соседней койке Минхо открыл глаза. Он не спал уже давно. Слышал всё. Видел всё. И сейчас, глядя на них — на принца, который плакал, и на Хёнджина, который вытирал его слёзы избитыми руками, — Минхо почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Вот идиоты, — прошептал он одними губами. Улыбнулся. Отвернулся к стене. И больше не подглядывал. ——— Феликс просидел с Хёнджиным до самого утра. Он рассказывал ему о детстве, о том, как нянька Морвен пугала его историями о призраках в коридорах. О том, как он ненавидел уроки этикета и сбегал в оружейную, чтобы просто побыть одному. О том, как впервые увидел Хёнджина на плацу — неуклюжего, смешного, но такого живого среди всей этой мёртвой дворцовой роскоши. Хёнджин слушал. Иногда задавал глупые вопросы. Иногда засыпал на полуслове, и Феликс замолкал, давая ему отдохнуть. А потом Хёнджин просыпался, и они начинали снова. Под утро, когда небо за окном начало светлеть, Феликс встал. — Мне пора, — сказал он. — Скоро завтрак. Меня хватятся. — Вы придёте? — спросил Хёнджин. — Приду, — пообещал Феликс. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Легко, быстро, как тогда, у озера. Хёнджин не пытался его остановить — только улыбнулся. — Феликс, — сказал он. Принц замер у двери. — Да? — Я буду ждать. Сколько понадобится. Феликс посмотрел на него. На разбитое лицо. На сияющие глаза. На эту дурацкую улыбку, которая делала его самым красивым человеком в мире. — Я знаю, — сказал он. — Спи. И вышел. ——— Первые лучи солнца только начинали золотить крыши дворца, когда Феликс вышел из казармы. Ветер был свежим, небо — чистым. Он шёл по пустому плацу, и на губах его жила улыбка. — Придурок, — прошептал он в пустоту. Но на этот раз в голосе не было ничего, кроме любви. ——— В казармах Минхо притворялся спящим ещё долго после того, как Феликс ушёл. Только когда Хёнджин заворочался на койке, пытаясь принять более удобное положение, он подал голос: — Спи уже, влюблённый. — Я не сплю, — хрипло ответил Хёнджин. — Болит всё. — Зато теперь ты знаешь, что он твой. Официально. Почти. Хёнджин замер. — Ты всё слышал? — Всё, — Минхо повернулся к нему. На его лице сияла широкая ухмылка. — И про пирожки, и про крылья, и про "не торопи события". Поздравляю, ты теперь почти собственность короны. Осталось только выздороветь. Хёнджин закрыл лицо руками. — Умру. — Не умрёшь. Принц не позволит. Он же сказал: сначала вылечись. Минхо отвернулся к стене, пряча улыбку. — Спи, — сказал он. — Завтра начнётся новая жизнь. Твоя жизнь. Когда ты вылечишься. Хёнджин опустил руки. Посмотрел в потолок. В груди, несмотря на боль, разливалось что-то тёплое, светлое, огромное. — Моя жизнь, — повторил он шёпотом. И улыбнулся.