Точка опоры

Вашингтон. Дом Ильи. Раннее утро перед произвольной. Тьма за окном была ещё плотной, когда Илья открыл глаза. Не той чернотой, что бывает глубокой ночью, а предрассветной и серой с едва заметной проседью света на горизонте. Будильник должен был пробудить его только через полчаса и спортсмен специально поставил его пораньше, чтобы успеть собрать мысли, прогнать остатки сна. Но тело само выбросило его из сонного оцепенения, натренированное годами вставать ни свет ни заря, чувствовать лёд ещё до того, как ступишь на него. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Очередной день соревнований, очередной день, когда нельзя никого разочаровать и не разочароваться самому. Последнее ему давалось сложнее всего. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкие шторы, выхватывая из темноты знакомые очертания стопки книг на столе, коньков в углу, медалей, висевших на прибитой к стене специальной для них полке. Его мир. Его комната. Его жизнь, которая сегодня должна была решиться на льду. Сегодня день произвольной программы. Илья закрыл глаза и попытался представить свой прокат. Каждый прыжок, каждую дорожку, каждое вращение. Он делал это тысячи раз мысленно, на льду, во сне. В его голове программа была отточена до мельчайших деталей: где вдохнуть, где улыбнуться, где бросить взгляд вверх, будто он ищет что-то за пределами арены. Но сегодня всё было иначе, ведь в груди жил не просто привычный мандраж перед стартом. Сегодня там было что-то тяжёлое, вязкое, мешающее дышать. Не страх. Это было другое. Ожидание. Надежда. И тоска по кому-то, кого нет рядом. Он перевернулся на бок и уставился в стену. На тумбочке лежал телефон, экраном вниз. Последнее сообщение от Маши он перечитал перед сном раз десять, наверное. Короткое, тёплое, такое же, как она сама. "Завтра твой день. Я буду смотреть" Он улыбнулся в темноту, чувствуя, как губы сами собой растягиваются. Как же Илья боролся с желанием написать ей посреди ночи о какой-нибудь глупости. Но он знал, что в Москве сейчас день, она на тренировке, её телефон, скорее всего, лежит в сумке, а она сама крутит четверные под строгим взглядом Этери Георгиевны. Нельзя отвлекать и как либо мешать, но как же хотелось. Он заставил себя подняться. Ноги коснулись ковра, прохладного и мягкого, пальцы сами потянулись к зарядке, чтобы отключить телефон. Взгляд упал на экран, на котором ни одного уведомления. Он вздохнул и пошёл в ванную. Илья спустился вниз босиком, чувствуя, как ступни касаются прохладного деревянного пола. В доме было тихо, только тихое шипение кофеварки нарушало утреннюю тишину. Где-то за стеной тикали часы, отсчитывая секунды до того момента, когда нужно будет выходить. Мама стояла у плиты, задумчиво помешивая что-то в кастрюле. На ней был старый, выцветший халат, который она носила уже лет десять, и тапочки с заячьими ушами, подаренные его сестрой год назад. Волосы, ещё не уложенные, падали на плечи, и в свете утренних ламп они отливали тёплым золотом. Услышав его шаги, она обернулась и улыбнулась той улыбкой, которая была только у неё и Эмбер. Тёплой, чуть тревожной, но всегда уверенной. — Не спится? — Спросила она, и в голосе её не было вопроса, только утверждение. — Не очень, — признался Илья, подходя ближе. Он сел за стол, провёл рукой по гладкой поверхности, чувствуя под пальцами царапины и неровности, которые остались от детских рисунков и горячих кастрюль. Сколько раз он сидел здесь перед соревнованиями, сколько раз мама ставила перед ним тарелку с овсянкой и говорила: "Ешь, силы нужны". Сегодня было то же самое. И в этом повторении было что-то успокаивающее. — Я тоже, — она подошла и обняла его, прижалась щекой к его плечу. Её руки маленькие, тёплые, с аккуратными пальцами, которые когда-то сами держались за борт, а теперь всегда сжимались в кулаках в ожидании сообщения отца о результатах сына после программы. — Волнуешься? — Немного. — Немного — это хорошо. Значит, всё будет хорошо. Она поцеловала его в щёку коротко, привычно, как делала каждое утро перед важными стартами, и вернулась к плите. Илья смотрел, как она двигается по кухне, ловкая и привычная, как будто эти движения были отрепетированы годами. Илья взял кружку с кофе, но пить не стал. Смотрел, как пар поднимается над горячей поверхностью, и думал о своём. Кофе был крепким, почти чёрным, ведь мама всегда говорила, что спортсменам нужна бодрость, а не сахар. Илья поднёс кружку к лицу, вдохнул аромат, чувствуя, как тепло разливается по лицу. Но пить не стал. Желудок сжимался от напряжения, и он боялся, что кофе только добавит кислоты. Казалось, что сделает он глоток, как он сразу же вернется наружу. Отец появился через несколько минут уже одетый, в своей любимой толстовке с эмблемой сборной, которую носил только дома, и джинсах, выцветших на коленях. В руках покоился излюбленный планшет, который, казалось, никогда не выпускал. Роман Скорняков умел появляться бесшумно и это именно то качество, выработанное годами жизни с вечно спящими после тренировок детьми. Но сегодня его шаги звучали тяжелее обычного, каждая ступенька лестницы отзывалась в тишине дома глухим эхом. Он сел напротив, положил планшет на стол и долго смотрел на сына. Взгляд был спокойным, изучающим. Таким, каким он смотрел на него на льду. Профессионально, внимательно, без лишних эмоций. Но сегодня в этом взгляде было что-то ещё. Тревога? Гордость? Илья не мог разобрать. — Поешь, — сказал он, кивая на тарелку с овсянкой, которую поставила перед Ильей мама, — силы на квады нужны. Илья послушно взял ложку, но есть не мог. Кусок в горло не лез. Овсянка казалась резиновой, пресной, и каждое движение челюсти требовало неимоверных усилий. — Я не голоден. — Поешь, — повторил отец, и в голосе его не было строгости, только спокойная уверенность, — неважно, как себя чувствуешь. Тело должно работать, а топливо где брать? Илья заставил себя сделать несколько глотков кофе, которыймгновенно обожег горло. Овсянка была пресной, почти безвкусной, но он жевал и глотал, заставлял себя не думать о том, что внутри всё сжимается от напряжения. Ложка звякнула о край тарелки, и этот звук показался ему оглушительным в утренней тишине. Мама села рядом, положила руку на его плечо. Её пальцы были тёплыми, чуть шершавыми как руки фигуристки, привыкшие к лезвиям коньков и холодному льду. Она тоже знала это чувство. Она тоже выходила на лёд, когда внутри всё дрожала, а снаружи нужно было улыбаться. — Я помню свой первый финал, — сказала она тихо, и в голосе её появилась та особенная нотка, которую Илья слышал только когда она рассказывала о своей карьере. Нотка грусти и света одновременно, — я вышла на разминку, и у меня так тряслись колени, и я думала, что упаду ещё до музыки. А потом посмотрела на трибуны и увидела папу. Он просто стоял и улыбался. И всё прошло. Илья посмотрел на неё. Мама редко рассказывала о своей карьере, потому что эта тема всегда сложная для каждого бывшего спортсмена. Но иногда, в такие утра, она доставала эти воспоминания, как старые фотографии, и показывала ему. Чтобы дать сыну понять, что она проходила через то же самое. — И что ты сделала? — Спросил он, хотя знал ответ. Но ему хотелось услышать это снова. — Я выдохнула и представила, что это просто тренировка. Что там, на трибунах, только папа. И что я катаюсь для него, — она сжала его плечо, и он почувствовал силу в её маленьких пальцах, — ты тоже представь, что катаешься для кого-то, кто верит в тебя и твои силы. Илья кивнул, и в голове сразу всплыло лицо. Не родителей. Не друзей. Её. Маша. Та, что за океаном и та, что пишет ему "спокойной ночи", когда у неё уже утро. Та, кого он так с любовью называет "звёздочка". Отец подождал, пока мама вернулась к плите, и тихо сказал. — Пойдём. Поговорить надо. Они вышли на веранду их частного дома. Утренний воздух был прохладным, таким, что мгновенно пробуждал организм. Илья вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, как холодок пробегает по спине, заставляя проснуться окончательно. Стеклянная дверь веранды была приоткрыта, и лёгкий ветер шевелил занавески, заставляя их танцевать в еще слабом утреннем свете. Отец стоял у перил, глядя на залитый первым светом сад. Вдалеке, за забором, слышался шум просыпающегося города. Отец молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. Кажется, наступил момент, который Илья так старался оттянуть. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начал Илья, чувствуя, что не может больше молчать, ведь слова рвались наружу, и он не мог их остановить, — есть одна девушка. Мы переписываемся. Роман не обернулся, но плечи его чуть напряглись. Илья заметил, как его пальцы сжали перила, побелев на костяшках. — Она фигуристка. Из России. Мария Романова. — Романова, — отец повернулся, и в его глазах мелькнуло узнавание, — которая выиграла чемпионат Москвы? У Тутберидзе? — Да, она. — в тяжелой тишине паузы был лишь звук щелканья его пальцев, которые он так старательно перебирал. — Мы познакомились в соцсетях. Сначала просто переписывались. А потом... я не знаю, как это объяснить. Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить отцу, что человек, которого ты никогда не видел, стал одним из самых важных людей в твоей жизни? Как рассказать о том, что её сообщения греют так же, как мамины объятия, что её голос в голосовых звучит как музыка, что когда она пишет "спокойной ночи", он засыпает с улыбкой, даже если перед этим завалил все элементы на тренировке? — Когда я думаю о ней, мне становится легче, — сказал он наконец, — когда она пишет, я улыбаюсь. Вчера, когда выходил на короткую, я думал о ней. И это помогло хорошо откатать. Отец молчал долго. Слишком долго. Илья смотрел в пол, боясь поднять глаза. Под ногами были старые доски, выцветшие на солнце, с трещинами, в которые забилась пыль. Он смотрел на них, считал трещины, чтобы не думать о том, что скажет Роман. — Ты знаешь, что такое спорт для нашей семьи? — спросил отец неожиданно. Голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалось что-то, чего Илья не мог распознать. Что-то глубокое, давнее, выстраданное. Как будто это именно то, чего спортсмен не знает о своей семье. — Всё. — Всё, — прдтвердил отец, — твоя мама отдала этому спорту свою карьеру. Но случилась травма. Одна ошибка на приземлении и всё. Она не смогла больше кататься. Он замолчал, и в тишине стало слышно, как где-то далеко проехала машина, как мама на кухне переставляет посуду. Илья поднял глаза и увидел, что отец смотрит куда-то вдаль, в сад, но не видит его. Ведь он видел прошлое как и свое, так и Татьяны. — Знаешь, что она сказала, когда поняла, что это конец? — спросил он. Илья лишь покачал головой. Он никогда не задумывался об этом. Знал, что карьера мамы закончилась из за травмы. В целом, так ведь заканчивает свой путь почти каждый фигурист? Анна Щербакова, Юдзуру Ханю, Аделина Сотникова... Столько имен, судьбу которых Илья боялся повторить. — Она сказала: "Я хотя бы знала, что такое летать. Не все это знают", — Отец посмотрел на него, и в его глазах был свет, который Илья видел нечасто. Свет, который зажигался только тогда, когда он говорил о маме. — Твоя мама любила лёд и любит до сих пор до дрожи, до слёз, до последнего вздоха. И когда родился ты, она увидела в тебе продолжение себя. Не потому что ты должен, а потому что она знала, что ты сможешь, если захочешь. Ты сможешь летать так, как она хотела, но не смогла. Роман Скорняков был невысоким, но крепким, с широкими плечами и руками, которые умели всё: чинить коньки, точить лезвия так, как не умеет никто, держать планшет, обнимать так, что все страхи исчезали. — А теперь ты говоришь, что есть кто-то, кто делает тебя сильнее. Кто напоминает тебе, зачем ты выходишь на лёд, — он положил руку на плечо Илье. Ладонь была тяжёлой, тёплой, знакомой до дрожи, — я не знаю, что у вас получится. Расстояние, страны, тренеры. Столько препятствий... Но если она делает тебя счастливым, если от её сообщений у тебя появляется та же улыбка, что была у твоей мамы, когда она выходила на лёд... Он замолчал, сжал плечо сильнее. Илья чувствовал каждый его палец, каждый миллиметр этой руки, которая держала его, когда он учился стоять на коньках, которая поднимала его после падений, которая никогда не отпускала. — То это правильно. Илья смотрел на отца, чувствуя, как к горлу подступает ком. Глаза защипало, но он сдержался. Он не плакал перед стартами. Никогда. Но сейчас было особенно тяжело. — Ты правда не против? Отец улыбнулся той редкой улыбкой, которую Илья видел раз в год, если повезёт. Улыбкой, которая появлялась только в самые важные моменты: когда Илья выигрывал первые соревнования, когда подписывал первый контракт, когда устанавливал рекорд. Улыбкой, которая говорила: Я тобой горжусь. Ты — мой сын. — Я за то, чтобы мой сын был счастлив. А всё остальное — решаемо. — Он похлопал Илью по плечу, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Теперь иди собирайся. Сегодня твой день. Москва. Ледовая арена. Репетиция показательного. Мария стояла у борта, наблюдая, как Влад выезжает на лёд. Сегодня была первая полноценная репетиция их показательного номера под "Barbie Girl", и она не знала, чего больше ждать смеха или неловкости. Лёд ослеплял своей белизной, и Мария смотрела на своё отражение в его гладкой поверхности. Сегодня она чувствовала себя легче, чем обычно. Может, потому что этот номер не требовал от неё идеальных прыжков и безупречной техники. Может, потому что она выспалась впервые за долгое время. Скорее всего, она просто осознала, что каждый показательный — маленький праздник для нее. Ведь если она попала на них, значит находится в числе лучших. Влад скользил к центру, помахивая розой, которую принёс с собой. На нём была обычная тренировочная одежда, в которой он тренируется всегда. Чёрные штаны и такого же цвета футболка, никакой помпезности. Но даже в таком виде он выглядел уверенно, легко, как будто вышел на лёд не в первый раз, а в сотый. Вчера он занял второе место, уступив верх пьедестала Петру Гуменнику. Его коньки оставляли на льду ровные дуги, руки двигались плавно, расслабленно. Влад вообще был из тех, кто никогда не казался напряжённым. Даже на соревнованиях, даже когда ошибался, он улыбался и пожимал плечами — мол, бывает. За это Мария так ценила знакомство с ним. Он очень похож на Алису своим оптимизмом и светом, что отражается от стен любой комнаты, проникая в глубины души. — Привет, — он улыбнулся, подъезжая. — Я боялся опоздать. Вчера празднование затянулось, думал, не проснусь. — Привет, — Мария улыбнулась в ответ. — Праздновал второе место? Что же будет, когда станешь победителем? Оба рассмеялись, раскатываясь по льду. Мария била себя кулаками по ляжкам, чтобы разбудить мышцы, что до сих пор не ощущались в теле. — Спорим, я забуду, когда выходить? — Спорим, я в тебя пульну чехлом, если забудешь. Они вновь рассмеялись, и этот смех эхом разнёсся по пустой арене. Напряжение, которое висело в воздухе с самого утра, начало потихоньку рассеиваться. Мария чувствовала, как плечи опускаются, как уходит зажим в шее, как дыхание становится ровнее. Из динамиков заиграла знакомая мелодия. Первые аккорды "Barbie Girl" ударили по ушам, и Мария невольно улыбнулась. Она сама предложила эту музыку в шутку, а Даниил Маркович подхватил идею с таким энтузиазмом, что отказаться было невозможно. "Показательный номер должен приносить радость, — сказал он. — Зрителям и тебе. Тем более, какие у тебя грустные короткая и произвольная. А если ты будешь на льду с кислой миной, какой в этом смысл?" Она встала в стартовую позицию — руки на бёдрах, подбородок приподнят, взгляд в одну точку. Поза куклы, которая ждёт, когда её заведут. Вступление, и она начинает двигаться. Движения были нарочито кукольными, неестественными — именно то, что нужно для этого номера. Она поворачивала голову резко, как будто у неё шарниры вместо шеи. Руки двигались отрывисто, локти зафиксированы, пальцы растопырены. Она улыбалась широко, неестественно, как настоящая Барби с обложки. На льду она была не Марией Романовой, чемпионкой и лидером сборной страны. Она была просто куклой, которая радуется жизни. Кен заступал почти с самого начала. Девушка театрально развернулась в сторону Влада. Ей нужно было выглядеть так, будто она не может жить без своего мужчины. Она прижала ладони к груди, склонила голову набок, сделала самое жалобное лицо, на которое была способна. — Влад! — крикнула она. — Ты где?! Он выехал из-за борта, хоть и немного неуклюже, сконфуженно, но точно в нужный момент. Подъехал к ней, протянул розу. На его лице было написано такое смущение, что Мария едва сдержала смех. — Для самой прекрасной девушки на льду, — произнёс он громко, с театральным пафосом, и в конце голос сорвался на фальцет. Мария сделала вид, что смущается, прижала розу к груди, замахала ресницами. Дальше Влад заступал только в нужные моменты, почти всегда просто опираясь спиной к борту. Он импровизировал в своих движениях, но кажется ему понравилось играть глуповатого Кена. — Это прекрасно! — раздался звонкий голос с трибуны. — Вы просто созданы друг для друга! Мария обернулась. Алиса сидела на трибуне, свесив ноги через несколько рядов кресел, и активно снимала их на телефон. На ней была огромная толстовка с капюшоном в виде медвежьих ушей, и она выглядела так, будто пришла не на тренировку, а на вечеринку. Рядом с ней стояла бутылка воды и протеиновые батончики разных вкусов. — Ты что здесь делаешь? — крикнула Мария, вытирая пот со лба. — Снимаю ваш будущий шедевр для истории! — Алиса подмигнула и переключила камеру на видео. — А ещё принесла тебе перекус, потому что знаю, как ты забываешь про еду перед тренировками. Влад, ты тоже можешь взять, я не жадная! Влад покраснел, но улыбнулся и махнул рукой. Мария подъехала к борту, взяла бутылку воды, сделала большой глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она чувствовала, как она стекает по горлу, остужая внутренний жар. — Ты сегодня злая? — спросила Алиса, глядя на неё внимательно. — Или просто уставшая? — И то, и другое, — призналась Мария. — Но в основном... не знаю. Соня сегодня с утра какая-то странная. — А она всегда странная, — фыркнула Алиса. — Просто иногда она это скрывает. Они переглянулись, и Мария почувствовала, что Алиса знает больше, чем говорит. Но спрашивать не стала. Не сейчас. Она уже подъехала к борту, чтобы взять воду, когда на лёд вышла Соня. Акатьева скользила в своём обычном темпе. Плавно, уверенно, с видом человека, которому здесь всё принадлежит. На ней была идеально отглаженная тренировочная форма, волосы собраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Она двигалась так, будто каждое её движение было отрепетировано и выверено. Она не смотрела на Марию, но та чувствовала её присутствие. Оно было липким, тяжёлым, как запах дыма, который не выветривается. Соня выписывала круг по краю катка, и каждый раз, проезжая мимо, бросала короткий взгляд в сторону Марии и Влада. Точно не прямой. Такой, будто она смотрит сквозь них, на что-то другое. Но Мария знала точно, что она смотрит на них. И ждёт. — Мило, — сказала Соня, проезжая мимо в очередной раз. Голос её был сладким, как сироп, но в нём чувствовалась горечь, — Барби и Кен. Сложно играть кукол, наверное Она остановилась, развернулась на одном коньке, плавно и красиво, и подъехала ближе. Теперь между ними было всего несколько метров. Мария чувствовала запах её духов таких сладких, цветочных, которые всегда оставались шлейфом в раздевалке после того, как Соня уходила. — Ага, — ответила Мария спокойно, — мы стараемся. Алиса на трибуне замерла, перестала жевать батончик и выпрямилась. Её лицо, обычно весёлое и беззаботное, стало серьёзным, даже злым. Она сжала телефон в руке так, что побелели пальцы. Соня посмотрела на Влада, на розу в его руке, потом перевела взгляд на Марию. Её глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них не было ничего, кроме пустоты. — А где же твой американский Кен? — спросила она, и в голосе её появились те самые нотки, от которых Мария внутренне сжалась. — Илья Малинин, кажется? Он тоже будет на показательных? Или он только в сообщениях хорош? Мир вокруг словно замер. Мария почувствовала, как кровь приливает к щекам, как ладони, сжимающие бутылку с водой, становятся влажными. Девушка не понимала всей уверенности Сони в сказанном. Это не важно. Важно то, что она знает. И использует это против Романовой. — Не твоё дело, — ответила она ровно, хотя внутри всё кипело. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ой, да ладно, — Соня улыбнулась своей идеальной улыбкой. Белые зубы, аккуратные губы, ни одной морщинки. — Я просто переживаю. Мало ли, отвлечёшься на переписки, а потом на соревнованиях прыгать разучишься. Было бы грустно, что у меня пропадет такая соперница. Она развернулась и уехала, оставив после себя тишину, которую нарушал только голос Алисы, спрыгивающей с трибуны. — Что она сказала? — спросила Алиса, подбегая. Лицо её было пунцовым от злости, глаза горели. — Я видела, как ты побелела. Что эта... что она сказала? — Ничего, — Мария отвернулась к борту, делая вид, что поправляет конёк. Но руки дрожали, и она не могла этого скрыть. — Просто она... точно знает. — Знает что? — Про Илью. Алиса выругалась. Тихим, шипящим голосом, но так эмоционально, что Влад, стоявший неподалёку, поднял брови. Она выругалась так, как умела только она — со вкусом, с чувством, с той искренностью, которая бывает только у настоящих друзей. — Слушай, не позволяй ей лезть в твою голову. Она завидует. Ты лучшая, у тебя есть тот, кто тебя поддерживает, а у неё только её гадости. Не давай ей победы. Мария смотрела в глаза подруги такие яркие, зелёные, полные решимости. Алиса всегда была рядом. С ней можно было смеяться над глупостями, пить чай после тяжёлых тренировок, обсуждать дурацкие видео, которые присылает Илья. С ней можно было быть собой. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. Пойдём дальше работать. Влад подъехал к ним, неловко переминаясь на коньках. Он слышал не всё, но достаточно, чтобы понять, что происходит что-то не то. Его лицо было обеспокоенным, но он не задавал вопросов. Просто стоял рядом, держа розу, которую так и не отдал. — Всё в порядке? — спросил он тихо, чуть наклоняясь на уровень лица девушки. — Всё, — Мария улыбнулась, чувствуя, как возвращается контроль. — Давай ещё раз. И чтобы в этот раз ты не забыл про розу. — Это была импровизация! — В следующий раз импровизируй с цветами в руках. Они рассмеялись, и напряжение, принесённое Соней, рассеялось. Алиса забралась обратно на трибуну и снова включила камеру, громко комментируя каждое движение. — О, смотрите, Кен наконец-то вспомнил, что он должен дарить цветы! Влад, ты сегодня герой дня! А теперь подними розу повыше, чтобы камера видела! Да, вот так! Супер! Влад покраснел до корней волос, но улыбнулся и протянул розу с такой театральностью, что Алиса зааплодировала. Мария схватила цветок, прижала к груди и сделала реверанс. А Соня стояла у дальнего борта, наблюдая, и на губах её играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Вашингтон. Арена. За час до выхода. Илья сидел в раздевалке, слушая, как гул трибун проникает сквозь стены. Сегодня здесь было шумнее, чем вчера. Финал, произвольная программа, борьба за золото. В воздухе висело напряжение, которое чувствовалось даже за закрытыми дверями. Раздевалка была маленькой, тесной, с облупившейся краской на батареях и зеркалом в трещине. Такие раздевалки Илья любил больше стерильных олимпийских дворцов — в них чувствовалась жизнь. Чужие судьбы, чужие победы и поражения, впитавшиеся в стены. Он сидел на скамейке, чувствуя, как старый дерматин прогибается под его весом, как пружины скрипят при каждом движении. Он уже переоделся в костюм для проката. Это был его любимый образ для произвольной программы. Рубашка с имитацией крови в виде страз была его особым фаворитом среди всех костюмов. Проверил коньки, в которых лезвия блестели, остро заточенные, готовые разрезать лёд. Сделав разминку в зале, мышцы разогреты, дыхание ровное. Всё было готово. Оставалось только ждать. Телефон в сумке завибрировал. Илья знал, кто это, ещё до того, как достал его. Каждый раз, когда приходило уведомление, сердце делало лишний удар. Каждый раз, когда он видел её имя на экране, мир становился светлее. rom3_mar4 "Илюш, я сажусь смотреть! И не говори мне, что у меня уже поздно" "Я в тебя верю, ты самый лучший" Он прочитал сообщения несколько раз, так будто не сразу понял их смысл. Слова врезались в память, оседая где-то глубоко внутри, там, где жило всё самое важное. Пальцы забегали по экрану.

ilia_quadgod_malinin

"Спасибо, Звёздочка :)"

"Сделаю все, что бы мной гардились! Смотри внимаиельно, ничего не пропусти"

Отправил, спрятал телефон. Встал, подошёл к зеркалу. Посмотрел на своё отражение столь собранное, спокойное, готовое. Глаза смотрели ясно, на щеках лёгкий румянец после разминки, волосы уложены, костюм сидит идеально. В отражении был не просто фигурист, готовящийся к старту. В отражении был человек, который знал, ради чего он это делает. Как вдруг в дверь постучали. — Выход через десять минут, — сказал кто-то из персонала арены. Илья кивнул, сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как грудная клетка расширяется, как сердце замедляет бег. Потом медленный выдох. И ещё один вдох. И вышел в коридор. Арена. Произвольная программа. Когда объявили его имя, трибуны взорвались. Пять тысяч человек, пять тысяч пар глаз, пять тысяч сердец, бьющихся в унисон. Илья выехал на лёд и на секунду замер, впитывая этот звук, этот свет, этот воздух. Прожекторы заливали каток ярким белым светом, превращая лёд в огромное зеркало. В этом зеркале он видел своё отражение из чёрного силуэта на фоне слепящей белизны, один на один с ареной, с трибунами, с самим собой. Он встал в стартовую позицию и закрыл глаза. В голове пронеслись обрывки: мамины руки, сжимающие чашку кофе, её голос, рассказывающий о первом финале, отцовское "летай", которое он слышал всю жизнь, слова Алисы, улыбка Эмбер, смех Изабо. И её голос. Тот, что звучал внутри теперь постоянно. Тихий, чуть хрипловатый, с лёгким акцентом, который появлялся, когда она говорила по-английски. "Ты самый лучший" Илья открыл глаза. Музыка грянула. Первые аккорды "I'm not a vampire" разорвали тишину, и он почувствовал, как мелодия проникает в него, заполняет каждую клетку, каждую мышцу, каждую кость. I'm not a vampire, but I feel like one sometimes... Первый прыжок его легендарный квадаксель. Он разогнался, чувствуя, как лёд пружинит под коньками, как воздух режет лицо, как каждая клетка тела настраивается на нужную частоту. Заход лицом на элемент, толчок, группировка. Все нужные 4,5 оборота выполнены и приземлены на лед под громкие овации болельщиков. Он был в своей реальности, где существовали только музыка и лёд. Музыка вела его, как путеводная нить, и он следовал за ней, не думая, не сомневаясь, не боясь. My hands are always shaking, body’s always aching... Следующий четверной лутц его не пугал, ведь самое важное уже позади. Он летел, и в этом полёте не было ничего, кроме чистого восторга. Каждое движение было отточено до автоматизма сотни часов тренировок, тысячи повторений, вся жизнь, сжатая в несколько минут проката. For goodness sakes, where is my self-control? Четверной риттбергер потребовал от себя долгого заезда. Сам Илья не знал, почему так долго заезжал на него, но элемент выполнен чисто. Дальнейшая хореографическая часть дала ему времени для отдыха. Хоть и не надолго I’m not a zombie, but I feel like one... Очередной квад давался все еще легко. Сальхов никогда не был сложным прыжком для него. Все обороты были докручены, а приземление — красивым и фееричным. Вращение в либеле четвертого уровня сложности не давало отдохнуть. Голова была пуста, но в нее иногда пробивались слова песни, которую он уже выучил наизусть. Все переживания и мысли ушли на второй план, оставаясь где-то за бортом. Дорожка шагов. Он скользил по льду, и каждый шаг, каждое вращение, каждый взмах рукой были в такт музыке. Он чувствовал её внутри, она пульсировала в его крови, в его дыхании, в каждом ударе сердца. Он не думал о технике, не считал обороты, не боялся упасть. Он просто делал то, что умел лучше всего. Каскад с квад лутцем, ойлером и тройным флипом. Шероховатость льда дала о себе знать. Илья выходил самым последним. Все было хорошо, ровно до момента приземления флипа. Степ-аут. Мысленно Илья ударил себя по голове, заставляя собраться. Адреналин ударил в кровь и вся оставшаяся программа пролетела незаметно. Все оставшиеся квады приземлены. Чисто. Он не должен никого больше разочаровать. I'm not a vampire, but I feel like one... Последние аккорды. Финальная поза. Тишина длиной в одну бесконечную секунду и оглушительный взрыв оваций. Илья стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как по лицу течёт пот, смешанный со слезами. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали от напряжения. Но внутри было только одно чувство. Что он вроде сделал, но это явно не его максимум. Он способен на большее. Он поднял голову к трибунам и улыбнулся. Слёзы текли по щекам, но ему было всё равно. Он искал их глазами: Алису, Эмбер, Изабо. Где-то там, в гуще болельщиков, орали так, что закладывало уши. Где-то там мама ждет сообщения от отца с отчетом о прокате сына. А где-то далеко, в Москве, девушка с уставшими глазами смотрела трансляцию и улыбалась в пустоту. Зона КиК. Отец встретил его холодно со льда. Лишь вручил чехлы и похлопал по плечу. Илья понимал, что он не разочарован, но опрелеленно сделал выводы о состоянии сына. Табло зажглось. 204.04 за произвольную. Сумма — 312.38. Первое место. Победа на Челленджере. Алиса на трибунах орала так, что Эмбер пришлось зажимать ей рот. Изабо радовалась вместе с ними, держа плакат для Ильи. А он лишь сидел на диване, смотрел на цифры и не верил. Он это сделал, как и должен был. Отец приобнял его, а подруги просто летели с трибун в коридор до раздевалок. С визгами и объятьями они встретили его. Эйфория накрыла Илью так, что он забыл обо всем. Улыбка украшала его лицо и светила так ярко, будто прямо в этом узком коридоре взошло солнце. Все-таки дойдя до раздевалки, он схватил из сумки телефон. Малинин знал, что она написала. rom3_mar4 "Как всегда лучший:) Квад Аксель был ахренный, Ильяяя!" "Теперь до показательных можешь во всю праздновать. Буду ждать видеоотчеты!" От этих сообщений так веяло позитивом. Он знал, что Романова и вправду радуется его победе. И он готов разделить ее с ней.

ilia_quadgod_malinin

"Пхпхп, уж до показательных пить не собираюсь )"

"Разделяю эту победу с тобой, звездочка! Твоя поддержка делает меня сильнее. Ты моя опора"

Отправил и убрал телефон. Наступило награждение, на котором он сиял ярче всех. Золотая медаль блистала у него на груди. Илья посвящал эту победу своим родителям. Именно сейчас они начали оказывать ему именно ту поддержку, в которой он нуждался. Следующую он посвятит Маше. Москва. Раннее утро. Трансляция погасла, и комната погрузилась в серый предрассветный полумрак. Мария лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как пульс медленно возвращается к норме. Обычное московское утро. Таких утр в её жизни были тысячи. Но это было непохоже ни на одно из них. Она всё ещё чувствовала его. Не физически. Как можно чувствовать человека за тысячи километров? Но он был здесь, в этой комнате, в этом сером свете, в этом странном затишье между ночью и днём. Он был в каждом его прыжке, в каждом вращении, в том, как он поднял руки к небу, когда закончил прокат. В том, как улыбнулся в камеру, будто знал, что она смотрит. Телефон лежал на груди, тяжёлый и тёплый. Его последнее сообщение всё ещё светилось на экране, и она перечитывала его снова и снова, хотя знала наизусть каждое слово. "Разделяю эту победу с тобой, звездочка! Твоя поддержка делает меня сильнее. Ты моя опора" Мария закрыла глаза и прижала телефон к груди. Внутри было пусто и шумно одновременно. Пусто от усталости, которая скручивала мышцы после бесконечных тренировок. Шумно от мыслей, которые не давали покоя уже который месяц. Она открыла глаза и уставилась в потолок. Сколько ночей она провела, глядя на этот потолок, думая о соревнованиях, о прыжках, о том, как не упасть, не подвести, не разочаровать. А теперь она думала о нём. И это пугало её больше, чем любой четверной прыжок. Что это было? То, что она чувствовала, когда он вышел на лёд, когда заиграла музыка, когда он прыгнул тот свой невероятный лутц... Что это было? Гордость? Восхищение? Или что-то большее, то, чему она не смела дать имя? Мария перевернулась на бок, сжалась в комок, подтянув колени к груди. Так она лежала в детстве, когда боялась темноты. Когда казалось, что в углу кто-то есть, кто-то страшный, кто может прийти и забрать её. Сейчас она боялась не темноты. Она боялась себя. Потому что эти чувства — они были слишком большими, громкими, настоящими. А она не знала, что с ними делать. Она не умела чувствовать. Вся её жизнь была подчинена льду, прыжкам, баллам. Чувства были роскошью, которую она не могла себе позволить. Этери Георгиевна говорила: "Эмоции — это инструмент. Ты включаешь их на льду и выключаешь за бортом. Иначе они съедят тебя". А что, если они уже съедают? Она села на кровати, обхватив колени руками. Волосы рассыпались по плечам, спутанные после бессонной ночи. Она дрожала, но не от холода. Телефон снова завибрировал. Мария посмотрела на экран. Илья. Ещё одно сообщение. Она не открывала его. Боялась. Боялась, что прочитает, улыбнётся, и этот тёплый комок в груди станет ещё больше. Боялась, что не сможет его контролировать. Боялась, что однажды он исчезнет, возможно перестанет писать, забудет, найдёт кого-то ближе, реальнее, чем девушка из Москвы, которую он никогда не видел. И тогда этот комок разорвёт её изнутри. Она отбросила телефон на другой конец кровати, как будто он мог обжечь. Отвернулась к стене, сжала подушку, прижалась лицом к холодной наволочке. Только одно слово вертелось в мыслях. Глупая. Он не её. Он не может быть её. Он где-то там, в своём мире, с друзьями, которые поддерживают его, с семьёй, которая верит в него, с победами, которые он заслужил. А она... Что она? Фигуристка, которая умеет только прыгать и бояться. Которая не знает, как сказать "я скучаю", не зная, имеет ли право. Которая просыпается в три утра, чтобы посмотреть его прокат, а потом не может уснуть, потому что слишком много мыслей в голове. Они были хуже всего. Они приходили ночью, когда не было тренировок, не было льда, не было тренеров, которые могли бы их заткнуть. Они шептали: "У него есть друзья, есть семья, есть победы. А у тебя — только лёд. И даже лёд не твой" Мария зажмурилась, чувствуя, как слёзы жгут закрытые веки. Она никогда не плакала. Даже когда падала на льду, разбивая колени в кровь. Даже когда Этери Георгиевна говорила, что она "никуда не годится" и "с таким настроем можно заканчивать". Даже когда мама сказала, что они не поедут на сборы, потому что нет денег. Она не плакала. А сейчас слёзы текли сами, и она не могла их остановить. Она плакала от страха. От того, что эти чувства были настоящими. А она не знала, что с ними делать. Не знала, как быть той, кто чувствует. Всю жизнь она была той, кто работает, терпит, молчит. А теперь внутри неё было что-то, что не терпело и не молчало. Оно росло, заполняло всё пространство, вытесняло лёд, вытесняло прыжки, вытесняло всё, что она знала. Как же ей внутри страшно. Марие совсем не знакомо чувство любви, привязанности. Она не знала, как отличить их от других. Может она вовсе не любовь чувствует, а что-то иное? Она протянула руку, взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она разблокировала экран. Сообщение от Ильи висело непрочитанным. Она открыла. ilia_quadgod_malinin "Перед прокатом вспоминал твои слова" "Они так меня простимулировали, что я захотел, чтобы ты гордилась мною" "Надеюсь, у меня получилось)" Мария смотрела на экран, и слёзы снова навернулись на глаза. Она хотела ответить. Хотела написать: "Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь". Хотела написать: "Не пропадай никогда". Хотела написать: "Что, если однажды ты перестанешь писать?" Но вместо этого она написала.

rom3_mar4

"Я рада, что ты на первом. Ты только его и заслуживаешь!"

"Я горжусь, спокойной ночи"

Коротко. Сухо. Безопасно. Она отправила и отложила телефон. Слёзы высохли, оставив после себя только пустоту и тупую боль в висках. За окном светало. Серый цвет неба сменялся розоватым, потом золотистым. Где-то запели птицы. Начинался новый день. Через несколько часов ей нужно будет быть на арене, ведь уже наступили показательные. Мария встала с кровати, подошла к окну. За стеклом просыпалась Москва привычно мокрая, серая, обычная. Где-то там Илья празднует с друзьями, смеётся, обнимает родителей. А она стоит у окна и смотрит на город, который никогда не станет его городом. Она прижала лоб к холодному стеклу. Внутри всё болело. От недосыпа, от напряжения, от чувств, которые она не умела называть. Что, если это не любовь? Что, если я просто придумала всё это? Что, если мне просто хочется, чтобы кто-то был рядом, а он оказался рядом? Что, если для него это просто переписка, а для меня... Мысли одолевали мозг, заполняя собой все свободное пространство. Мария раньше ни в чем так сильно не сомневалась, как в чувствах к американскому фигуристу. Она отошла от окна, села на край кровати. Взгляд упал на телефон. Сообщение прочитано. Ответа нет. И не будет. У него там вечер, он с друзьями, он не должен думать о ней каждую секунду. Она не имеет права требовать этого. Но где-то глубоко внутри, там, где она прятала все свои страхи, жило тихое, почти неслышное: "А я хочу, чтобы думал. Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты знал, как мне страшно" Мария провела рукой по лицу, стирая остатки слёз. Хватит. Нельзя. Нельзя позволять этим мыслям захватывать её. Завтра тренировка. Завтра нужно будет прыгать, работать, доказывать. Нельзя подвести тренеров. Нельзя подвести себя. Нельзя позволить чувствам разрушить всё, что она строила годами. Но когда она снова легла, закрыла глаза, перед внутренним взором снова возник он. На льду. Летящий. Свободный. Счастливый. С улыбкой, которая была только для неё. Серый рассвет медленно заполнял комнату, и Мария смотрела на него, чувствуя, как внутри неё борются две силы. Та, что говорила "будь осторожна, не позволяй себе чувствовать слишком много". И та, что шептала "но ведь это так прекрасно — чувствовать". Она не знала, кто победит. Не знала, будет ли он рядом, когда она решится сказать правду. Не знала, захочет ли он ждать. Но сейчас, глядя на рассвет, она позволила себе одно. Не думать о завтрашней тренировке, не бояться Сониных взглядов, не прятать свои чувства. Просто лежать и чувствовать. Его присутствие в этой комнате. Его тепло, которое доходило до неё через тысячи километров. Его веру в неё, которую она не всегда могла найти в себе. Телефон молчал. Илья, наверное, уже лёг спать, или всё ещё праздновал, или отвечал на поздравления. Не важно. Он был. Он существовал. И пока он существовал, ей было легче дышать. Мария закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за эту бесконечную ночь не через силу, не делая вид, а по-настоящему. Просто потому, что он был. Она не знала, что будет дальше. Не знала, получится ли у них. Не знала, хватит ли у неё смелости сказать ему всё, что она чувствует. Но сейчас, на этом рассвете, она позволила себе маленькую слабость. Она позволила себе надеяться. Мария провалилась в сон, уставшая, опустошённая, но почему-то счастливая. А за окном вставало солнце, и новый день начинался.