Пять лет тишины…

Часть 1. Три года тишины Прошло три года с тех пор, как доктор Стрэндж произнёс то заклинание. Три года, как Питер Паркер стал никем. Ни одной записи в базе данных. Ни одного человека, который помнил бы его лицо. Ни одной фотографии, где он стоял бы рядом с теми, кого любил. Тётя Мэй умерла у него на руках, и он даже не мог пойти на её похороны, потому что никто бы не понял, кто этот плачущий парень в дешёвой куртке. Хэппи Хоган прошёл мимо него в кофейне, не узнав. Лидс, который был его лучшим другом, даже не поднял головы, когда Питер сел за соседний столик. А ЭмДжей... ЭмДжей он нашёл через полгода. Она работала в том же кафе, что и раньше — «Дейли Гринд» на углу Блик-стрит. У неё были те же глаза — большие, тёмные, с искрой, которую он так любил. Та же привычка крутить волосы на палец, когда она нервничала. Тот же голос, чуть хрипловатый по утрам. Но она не помнила его. Питер подошёл к стойке в первый раз в промозглый мартовский вторник. Заказал чёрный кофе — чёрный, потому что он вдруг забыл, какой сироп она любила добавлять в его латте. Раньше она знала. Раньше она всё знала. — Привет, — сказал он. Голос не дрожал — он отрепетировал это перед зеркалом сорок семь раз. — Меня зовут Питер. Она подняла глаза. На секунду — всего на одну короткую, бесконечную секунду — ему показалось, что что-то дрогнуло в её лице. Что где-то глубоко, на самом дне её стёртой памяти, вспыхнула искра. Но нет. — Приятно познакомиться, Питер, — сказала она ровно, вежливо, как говорят с незнакомцем, который задерживается у стойки чуть дольше положенного. — Вы местный? Он кивнул, заплатил и вышел на улицу. Там, за углом, он прислонился к стене и выдохнул так, будто его только что ударили в солнечное сплетение. Он знал, что так будет. Стрэндж предупреждал. Но одно дело — знать. Другое — стоять перед девушкой, которую ты целовал под дождём в Праге, с которой пережил конец мира и воскрешение из мёртвых, и слышать от неё «приятно познакомиться». Питер не пошёл за ней. Не пытался завоевать заново. Ему казалось это неправильным — обманывать её, используя знание их прошлого, которого у неё больше не было. Он просто приходил в «Дейли Гринд» каждое утро. Пил чёрный кофе. Смотрел, как она работает. Иногда они перебрасывались парой фраз — о погоде, о дурацкой новости по телевизору, о том, что у неё сломалась кофеварка дома. Через месяц он принёс ей новую кофеварку. «Лишняя, — сказал он. — Лежала без дела». Это была ложь. Он купил её вчера, потратив половину денег, которые откладывал на новый костюм. Она посмотрела на коробку, потом на него. И улыбнулась. Той самой улыбкой — чуть насмешливой, чуть тёплой, от которой у него всегда подкашивались колени. — Ты странный, Питер, — сказала она. — Знаю, — ответил он. Через два месяца она назвала его «Пит». Через три — впервые пригласила на ужин. Через шесть — они переспали на её продавленном диване под звуки старого «Боба Дилана», и Питер плакал в подушку, когда она уснула, потому что это было так похоже на их первый раз и так мучительно не то же самое. Через год они переехали вместе. Маленькая студия в Бруклине — дешёвые обои, вечно капающий кран и запах дешёвого кофе по утрам. ЭмДжей развесила на стенах свои рисунки — странные, угловатые, полные скрытой боли. Питер принёс старую фотографию Мэй в рамке и часы Тони, которые больше не работали. — Это твоя мама? — спросила ЭмДжей, кивнув на фото. — Тётя, — ответил он. — Она погибла. — А это? — она коснулась часов. — Друг. Он... он тоже погиб. ЭмДжей не стала спрашивать больше. Она вообще редко спрашивала о его прошлом — словно чувствовала, что за каждым ответом стоит пропасть, в которую она не готова упасть. Но иногда, по ночам, когда Питер метался в постели и бормотал во сне чужие имена — «Тони», «Мэй», «Эм», а иногда «Уэйд», — она лежала рядом и смотрела на него. И думала: «Кто этот Уэйд? И почему ты зовёшь его так, как никогда не зовёшь меня?» Она не спрашивала. Боялась ответа. Часть 2. Слова, которые не приходят К третьему году отношений ЭмДжей начала уставать. Не от Питера. От тишины, которая росла между ними, как трещина в стене. Она всё ещё любила его. Любила его странные привычки — просыпаться в три ночи и уходить «подышать воздухом», возвращаться под утро с разбитыми костяшками и делать вид, что ничего не случилось. Любила его улыбку — ту редкую, настоящую, когда он забывал притворяться. Любила его руки — сильные, тёплые, которые держали её так, будто она была хрупче стекла. Но он никогда не говорил «я люблю тебя». Ни разу за три года. Сначала она думала — это от травмы. Он потерял тётю, потерял друга, она знала, что у него было что-то ещё до неё, что-то, о чём он молчал. Она терпела. Ждала. Думала: «Вот сейчас, сегодня, он скажет». Он не говорил. А потом она заметила коробку. Это случилось случайно — она искала запасную зарядку для телефона и залезла под кровать. Там, в пыли, стояла старая коробка из-под пиццы. ЭмДжей вытащила её, открыла. И замерла. Две катаны. Настоящие, тяжёлые, с зазубринами на лезвиях. И салфетка из «Такос Белла» с размашистым, почти нечитаемым почерком. Она не должна была читать. Но прочитала. «Прости, паучок. Я решил за нас обоих. Ты не должен вязаться с таким, как я. Не ищи меня. Обещай, что будешь счастлив с какой-нибудь рыжей кралей. Уэйд. P.S. Я тоже, паучок.» ЭмДжей сидела на полу с коробкой в руках и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Негромко, почти нежно — как падает последний лист с дерева. Она не рыжая. У неё тёмные волосы. Но она поняла — не в цвете дело. Она была «какой-нибудь». Заменой. Утешительным призом для человека, который ждал другого. Она положила катаны обратно, задвинула коробку под кровать и не сказала Питеру ни слова. Но с того дня что-то изменилось. Она стала замечать мелочи: как он замирает, когда кто-то на улице смеётся похожим смехом. Как его пальцы гладят край стола — туда, где когда-то, в другой жизни, лежала красная маска. Как он смотрит на неё — не на неё, а сквозь неё. Она решила, что должна попытаться. Ещё один раз. Последний. Часть 3. Запах жасмина. Этот вечер она планировала три дня. ЭмДжей зажгла свечу — жасминовую, ту, которую Питер хвалил когда-то в их первую зиму. Приготовила его любимую пасту с креветками. Надела то платье, чёрное, с открытыми плечами, от которого он всегда сходил с ума. Они сидели на диване. За окном моросил дождь. В динамиках играл старый джаз — Питер говорил, что его мать любила джаз. — Пит, — начала она, беря его за руку. — Нам нужно поговорить. Он напрягся. Она почувствовала, как его пальцы стали твёрдыми, как проволока. — О чём? — спросил он, не глядя на неё. — О нас. О тебе. О том, что ты никогда не говоришь мне, что любишь меня. Питер замер. Внутри него что-то оборвалось — старая, застарелая боль, которую он пытался забыть, но которая пустила корни слишком глубоко. — ЭмДжей... — начал он. — Три года, Питер, — она не повышала голос, но в нём появилась сталь. — Три года я ждала этих слов. Я не прошу многого. Всего три слова. — Я... — он открыл рот. Воздух застрял в горле. Перед глазами вспыхнуло: крыша, дождь, красный костюм. Голос, хриплый и усталый: «Я тоже, паучок». — Не могу, — выдохнул он. — Прости. Я не могу. ЭмДжей отпустила его руку. Не резко, не зло. Просто разжала пальцы, словно держала что-то слишком горячее. — Это из-за него, да? — спросила она тихо. — Из-за Уэйда? Питер побледнел. — Откуда ты... — Я нашла коробку, — сказала она. — Полгода назад. Ждала, что ты сам расскажешь. Но ты не рассказал. Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись. — Я не хотел... — его голос сорвался. — Я не хотел причинять тебе боль. Ты такая хорошая. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет с тобой целиком. А я... — Ты сломан, — закончила за него ЭмДжей. — Я знаю. Я всегда знала. Я думала, что смогу тебя починить. Но нельзя починить того, кто не хочет чиниться. Она встала. Прошла на кухню, выключила свечу. — Эм, подожди, — Питер вскочил. — Давай поговорим. Пожалуйста. — Мы говорим, — она обернулась. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она была сильнее, чем он думал. — Я люблю тебя, Питер. Правда. Но я не хочу быть чьим-то вторым местом. Я не хочу каждую ночь лежать рядом с человеком, который зовёт во сне чужое имя. Она начала собирать вещи. Медленно, спокойно. Как будто делала это сотни раз в голове. — Я не говорил его имя, — прошептал Питер. — Ты говорил. Не всегда. Но иногда. «Уэйд, вернись». «Уэйд, не уходи». И ты плакал, Пит. Ты плакал так, что у меня сердце разрывалось. Питер стоял посреди комнаты, беспомощный, раздавленный. Он хотел что-то сказать — что угодно, лишь бы она осталась. Но слова застревали в горле, потому что любое «люблю» к ней было бы ложью. А врать ей больше он не мог. ЭмДжей надела пальто, взяла сумку. У двери обернулась. — Знаешь, что самое смешное? — спросила она. — Если бы ты просто сказал мне правду в первый месяц, я бы, может быть, осталась. Помогла тебе найти его. Помогла тебе разобраться в себе. Но ты промолчал. Три года ты делал вид, что я — это всё, что тебе нужно. Она открыла дверь. — Прощай, Питер. Дверь закрылась. Тишина в комнате стала густой, как смола. Питер опустился на пол, достал из-под кровати коробку с катанами, прижал к груди холодное лезвие, но не заплакал. Потому что слёзы кончились еще год назад.