Пять лет тишины…

Часть 1. Красное на сером Две недели спустя. Питер почти не выходил из квартиры. Патрулировал через силу, на автомате. Спал по три часа в сутки. Ел, когда руки начинали трястись от голода. Он перестал искать Уэйда. Не потому, что не хотел. А потому, что сдался. Четыре года поисков — сначала три, потом ещё один — выжали из него всё. Он просто существовал. От заката до рассвета. От крыши до крыши. Это случилось в четверг. Обычный четверг, каких были тысячи. Питер патрулировал Нижний Ист-Сайд — никакой особенной причины, просто ноги сами принесли его в этот район. Тёмные переулки, мусорные баки, редкие прохожие, которые спешили домой до полуночи. Он сидел на карнизе старой водонапорной башни, болтая ногами в красных ботинках костюма, и смотрел вниз на пустую улицу. А потом он услышал выстрелы. Три быстрых, сухих хлопка. Откуда-то с востока, с заброшенной стройки на Шестой авеню. Питер сорвался с места раньше, чем успел подумать. Паутина, качель, перекат через крышу — он двигался на автопилоте, потому что выстрелы в этом районе никогда не значили ничего хорошего. Он приземлился на краю стройки, за бетонными блоками, и выглянул. Там, внизу, в луже грязной воды от вечернего дождя, лежали трое. Мёртвые. У одного не хватало половины лица. Другой был размазан по стене, словно его ударили грузовиком. Третий... третий просто сидел, прислонившись к колонне, и смотрел в одну точку пустыми глазами. На его груди алела аккуратная точка от пули. Питер почувствовал, как желудок сжался. Он видел мёртвых. Много раз. Но это... это было не просто убийство. Это была казнь. А потом он увидел его. Красный костюм. Чёрные пятна. Две катаны за спиной, одна в руке — на лезвии что-то блестело в свете уличного фонаря. Дэдпул. Он стоял в центре этой бойни, тяжело дыша, и его плечи ходили ходуном, как будто он только что пробежал марафон. Или как будто он плакал. С этим костюмом никогда нельзя было понять наверняка. Питер замер. Всё его тело одеревенело, словно паутина, в которую он сам себя замотал. Он знал его. Нет, не так. Он знал этого Дэдпула. Пять лет назад, когда мир только оправлялся после возвращения половины вселенной, когда Питер был один, потерянный, раздавленный смертью Тони, — тогда появился этот нелепый, громкий, невыносимый человек в красном. Он таскал Питера на свои «миссии» (читай: кровавые бойни, которые Питер пытался превратить в благородные спасательные операции). Он спал на его диване, ел его хлопья и комментировал каждый чих Питера так, будто это было событие национального масштаба. Он был единственным, кто не смотрел на Питера как на «ребёнка, потерявшего наставника». Он смотрел на него как на равного. Как на друга. А потом, через два года, он исчез. Прислал свои катаны с запиской: «Прости, паучок. Я решил за нас обоих. Ты не должен вязаться с таким, как я. Обещай, что будешь счастлив». И пропал. Без следа. Без номера. Без прощания. Питер искал его три года. Каждую ночь. Каждый патруль. Он обошёл все притоны наёмников, все подпольные бары, все больницы, куда мог попасть человек, который лечится через боль. Ничего. А потом он сдался. Похоронил эту надежду в самом глубоком ящике своего сердца, запер на все замки и сверху поставил коробку с воспоминаниями об ЭмДжей. И вот сейчас, глядя на красную фигуру внизу, Питер понял, что замок сломан. Он дышал слишком часто. Сердце колотилось где-то в горле. Глаза защипало — от ветра? От пыли? Он не хотел думать, что от слёз. Дэдпул вдруг повернул голову. Прямо в его сторону. Белые линзы маски смотрели точно на него — или сквозь него. — Выходи, паучок, — сказал Дэдпул, и голос его был хриплым, усталым, без привычной клоунской интонации. — Я знаю, что ты там. Твоё дыхание громче, чем утренний поезд в час пик. Питер не шелохнулся. Он боялся, что если сделает шаг, то либо упадёт, либо бросится на него с кулаками. Он не знал, чего хочет больше — ударить Уэйда или обнять так, чтобы сломать ему рёбра. — Не хочешь выходить — не надо, — Дэдпул пожал плечами и убрал катану за спину. — Мне всё равно пора. Эти ребята, — он пнул носком ботинка ближайший труп, — они, кстати, были плохими. Торговля детьми. Я сделал миру одолжение. Он повернулся и пошёл к лестнице на крышу. — Уэйд, — вырвалось у Питера. Тихий, сорванный звук, похожий на всхлип. Дэдпул замер. На секунду. На одну короткую, бесконечную секунду. — Меня так никто не называл... давно, — сказал он, не оборачиваясь. И шагнул в темноту. Питер рванул за ним, но Дэдпул исчез. Словно его и не было. Только три трупа, лужа крови и запах кордита остались в доказательство того, что это не сон. Часть 2. Одержимость В ту ночь Питер не вернулся домой. Он обыскал всю стройку. Каждый этаж, каждую комнату, каждый тёмный угол. Он проверил крыши в радиусе десяти кварталов. Он вызывал Карен — старую систему Старка, которая всё ещё работала в его костюме — и просил её просканировать все тепловые сигнатуры в округе. Ничего. Карен мягко сказала: «Питер, возможно, вам нужно отдохнуть. Ваш сердечный ритм нестабилен». — Я не могу отдохнуть, — прошептал он. — Он здесь. Я его видел. «Вы уверены? Ваш уровень стресса может вызывать...» — Карен, заткнись, пожалуйста. Он вернулся в студию под утро. Пустая квартира встретила его тишиной — ЭмДжей ушла две недели назад, но он всё ещё иногда поворачивался, чтобы что-то ей сказать. Питер стянул костюм, залез под душ и стоял там, пока горячая вода не кончилась. Он смотрел на свои руки. Красные от холода? От крови, которой на них не было? Он не знал. Он вышел из душа, сел на край кровати и уставился в стену. Там, на полке, лежали его старые вещи — часы от Тони, фотография Мэй, рисунок ЭмДжей, который она оставила, когда уходила. И коробка. Питер достал её дрожащими руками. Внутри лежали катаны Уэйда. И салфетка. Он взял катану — ту, что полегче, ту, которой Уэйд владел левой рукой. Лезвие было холодным, тяжёлым. — Ты не имел права, — прошептал Питер в пустоту. — Ты не имел права уходить. Не имел права появляться снова. И не имеешь права исчезать, когда я тебя нашёл. Он сжал рукоять так сильно, что костяшки побелели. На следующую ночь он надел костюм и вышел на патруль раньше обычного. Он не пошёл по привычному маршруту — никакого Куинса, никакой Манхэттена. Он отправился в самые грязные, самые опасные районы. Туда, где полиция не суётся, а герои появляются редко. Бронкс. Гарлем. Ночные клубы, где пахло потом и порохом. Подпольные бары, где наёмники обсуждали контракты. Питер задавал вопросы. Много вопросов. Не всегда вежливо. — Дэдпул. Красный костюм. Катаны. Где он? Большинство просто пожимали плечами. Некоторые смеялись ему в лицо. Один попытался выстрелить — Питер сломал ему руку и повторил вопрос. Ответа всё равно не было. Через две недели он услышал первое: «Видели его в Бруклине месяц назад». Через месяц — «Он работает на кого-то в Атланте». Через три — «Дэдпул мёртв, парень. Забудь». Питер не забывал. Он перестал есть. Перестал нормально спать. Он жил одним — найти Уэйда. Спросить. Понять. Ударить. Обнять. Он сам не знал, что сделает, когда найдёт. Часть 3. Год Прошёл месяц. Потом два. Потом полгода. Питер облазил весь Нью-Йорк. Потом — Бостон. Чикаго. Атланту. Он летал на попутках, ночевал в мотелях, тратил последние деньги на бензин и информаторов. Он находил следы. Всегда чуть-чуть не те. «Он был здесь на прошлой неделе». «Он уехал вчера». «Ты только что его пропустил». Каждый раз Питер срывался на место, обыскивал всё, но находил только пустоту и запах кордита. Он перестал есть. Похудел на двенадцать килограммов. Костюм висел на нём мешком. Под глазами залегли чёрные круги — он спал урывками, по два-три часа, и каждую ночь ему снился один и тот же сон: красный костюм, белые линзы, голос, который говорит «Я тоже, паучок», а потом темнота. Он думал об ЭмДжей. Иногда. По ночам, когда боль от одиночества становилась невыносимой. Он знал, что она права, когда ушла. Знал, что причинил ей боль, которую нельзя извинить. Но он не мог заставить себя жалеть о том, что всё сложилось так. Потому что если бы не её уход, он, возможно, никогда не решился бы искать Уэйда с такой одержимостью. И это знание делало его чудовищем в собственных глазах. Часть 4. Последняя надежда Прошёл год. Питер сидел на крыше в Куинсе — той самой, где когда-то впервые поцеловал Уэйда. Сейчас здесь пахло дождём и выхлопными газами. Город внизу горел огнями, равнодушный к его боли. Он не ел два дня. Костюм был в стирке, так что он сидел в старой толстовке и джинсах, дрожа от холода. Он сдался. Не потому, что перестал хотеть найти Уэйда. А потому, что понял: Уэйд не хочет, чтобы его нашли. — Я идиот, — сказал Питер в пустоту. Голос был хриплым, чужим. — Пять лет назад он меня бросил. Я искал его три года. Потом встретил ЭмДжей, попытался жить дальше. Потом снова увидел его и ещё год гонялся за призраком. Он посмотрел на свои руки. Ладони были в мозолях от веб-шутеров и от катаны, которую он носил с собой последние месяцы — одну из тех, что оставил Уэйд. — Я не могу больше, — прошептал он. — У меня нет сил. Он закрыл глаза. Под веками — красный костюм. Белые линзы. Голос, который говорит: «Я тоже, паучок». Питер не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, всю ночь. А потом он услышал шаги. Тяжёлые. Знакомые. На краю крыши, в двух метрах от него, стоял Дэдпул. Не в красном костюме. В джинсах, кожаной куртке и бейсболке, надвинутой на глаза. Маска была на месте — под кепкой, но Питер всё равно узнал бы эту фигуру из тысячи. — Ты... — прошептал Питер. — Я, — сказал Уэйд. И замолчал. Питер ждал. Ждал шуток, глупых комментариев, чего угодно — лишь бы не этой тишины. Но Уэйд молчал. Стоял, вцепившись пальцами в ремни на груди, и молчал, как будто разучился говорить. — Ты следил за мной, — сказал Питер. Не вопрос — утверждение. Голос был сухим, чужим. — Весь этот год. Ты видел, как я искал тебя. Как я не спал, не ел, как потерял ЭмДжей. Ты всё это видел и ничего не сделал. Уэйд дёрнулся. Едва заметно — плечи напряглись, голова чуть наклонилась вбок, как у зверя, который хочет убежать, но не может. — Видел, — сказал он наконец. Голос был низким, сорванным, без привычного клоунского тембра. — Всё видел. — И ты просто смотрел? — Питер встал. Ноги дрожали, но он заставил себя подняться. — Ты стоял в тени и смотрел, как я разрушаю свою жизнь? — А что мне было делать? — Уэйд сделал шаг вперёд. Один. Резкий, злой, как удар. — Подойти? Обнять? Сказать, что всё будет хорошо? Я — Дэдпул, паучок. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо. Ты сам это знаешь. — Не смей, — Питер шагнул навстречу. Глаза горели — не слёзы, нет, что-то более тёмное. Ярость, копившаяся пять лет. — Не смей говорить мне, что ты делаешь это ради меня. Ты ушёл не ради меня. Ты ушёл, потому что ты трус. Уэйд замер. Питер видел, как его пальцы сжались в кулаки. Как напряглась челюсть под маской. Как по телу прошла дрожь — мелкая, нервная, совсем не похожая на того Дэдпула, который смеялся в лицо смерти. — Трус? — переспросил Уэйд тихо. — Ты называешь меня трусом? — А кто ты? — Питер повысил голос. Впервые за год он чувствовал что-то, кроме пустоты. Гнев. Горячий, живой, настоящий. — Ты ворвался в мою жизнь, когда мне было семнадцать, когда я был раздавлен и одинок. Ты стал моим... я даже не знаю, кем ты стал. Другом. Чем-то большим. А потом ты просто взял и исчез. Оставил свои грёбаные мечи и записку, где решил за меня, что мне нужно. Ты не спросил. Ты даже не дал мне шанса сказать, что я хочу остаться. Ты просто ушёл. Голос сорвался на последних словах. Питер не плакал — он задыхался, как будто воздух вокруг стал слишком плотным. — И что я должен был сделать? — Уэйд вдруг сорвался на крик — хриплый, болезненный, как будто каждое слово давалось через силу. — Остаться? Ждать, когда ты посмотришь на меня без маски и увидишь, что я такое? Когда ты поймёшь, что я — монстр, паучок? Настоящий монстр. Не тот, который сражается с плохими парнями. А тот, который убивает. Которому нравится убивать. Который каждую ночь видит во сне лица людей, которых зарезал, и просыпается с улыбкой. Он сорвал с головы кепку и швырнул её в стену. Маска осталась на месте, но Питер видел, как тяжело он дышал — живот ходил ходуном, плечи вздымались. — Я пытался, — продолжил Уэйд, и голос его вдруг стал тише, почти шёпотом. — Я пытался быть тем, кого ты заслуживаешь. Я не стрелял, когда ты был рядом. Я не убивал. Я шутил и делал вид, что я — весёлый психопат из комиксов. Но это не я, Питер. Под этой маской — не человек. Под этой маской — кусок мяса с регенерацией и долбаным раком в голове, который шепчет мне каждую ночь, что я никчёмный, что я чудовище, что я никогда не смогу дать тебе то, что тебе нужно. Он шагнул к Питеру. Близко. Так близко, что Питер почувствовал запах кордита, пота и чего-то ещё — горького, как старая боль. — Я ушёл, потому что любил тебя, — сказал Уэйд. — Слышишь? Не потому, что я трус. Потому что я любил тебя настолько, что готов был разорвать себя на части, лишь бы ты не увидел того, кем я становлюсь, когда тебя нет рядом. Питер смотрел в белые линзы маски. Он не видел глаз, но чувствовал их — горящие, отчаянные, полные такой боли, что у него самого заныло в груди. — Ты думаешь, я не знаю, что такое тьма? — спросил Питер тихо. — Ты думаешь, я не просыпаюсь с криком, потому что мне снятся люди, которых я не спас? Ты думаешь, я не смотрю на свои руки и не вижу на них кровь? Он взял Уэйда за запястье — сильно, почти больно. Сквозь ткань костюма он чувствовал, как бьётся его пульс. Слишком быстро. Слишком хаотично. — Я не просил тебя быть идеальным, — сказал Питер. — Я просил тебя остаться. Я просил тебя быть рядом. Но нет, ты решил за меня. Ты решил, что так будет лучше. Ты сбежал. Сбежал, как последний трус на этой чертовой планете. И каждый день последних пяти лет я просыпался и думал: «Что я сделал не так? Почему он ушёл? Почему я недостаточно хорош, чтобы он остался?» Уэйд дёрнулся, словно его ударили. — Нет, — выдохнул он. — Нет, паучок. Это не... — Не перебивай, — голос Питера стал твёрже. — Я пять лет молчал. Теперь слушай. Он отпустил запястье Уэйда и сделал шаг назад. Чтобы видеть его всего. Чтобы не сорваться — не ударить, не обнять, не разбиться вдребезги. — Я потерял всех, — сказал Питер. — Тётю Мэй. Мистера Старка. ЭмДжей... она не помнит меня. Никто не помнит. Я один в этом городе, Уэйд. Совсем один. И когда ты появился тогда, на той крыше, я впервые за долгое время почувствовал, что не один. Ты был... ты был моим якорем. Моим «всё будет хорошо». А потом ты ушёл, и я снова остался один. Голос дрогнул. Питер почувствовал, как по щеке скатилась слеза — одна, потом другая. Он не вытирал их. — Ты говоришь, что любил меня, — продолжил он. — Но любовь — это не про то, чтобы решать за другого. Любовь — это про то, чтобы остаться. Даже когда страшно. Даже когда хочется сбежать. Даже когда ты думаешь, что ты недостаточно хорош. Уэйд стоял, опустив плечи. Он был похож на человека, которого сбили с ног и который не знает, как подняться. — Я не знаю, как оставаться, — прошептал он. — Я никогда не умел. Меня учили убивать, Питер. Меня учили, что я — оружие. Оружие не остаётся. Оружие используют и выбрасывают. Он поднял руки и медленно, словно делая самое трудное в жизни, потянулся к маске. — Не надо, — быстро сказал Питер. — Я не... — Надо, — перебил Уэйд. — Ты должен увидеть. Чтобы понять, почему я ушёл. Чтобы перестать думать, что дело в тебе. Он снял маску. Питер смотрел. Лицо Уэйда было... страшным. Шрамы — старые, бугристые, розовые и белые — покрывали каждый дюйм кожи. Нос был сплющен, губы искривлены. Кожа напоминала расплавленный воск, который застыл в хаотичных складках. Уэйд не смотрел на Питера. Он смотрел в пол, сжав маску в руке так, что костяшки побелели. — Вот он я, — сказал он тихо. — Тот, кого ты искал. Красавчик, правда? Питер молчал. Уэйд ждал насмешки, отвращения, крика — чего угодно. В своей голове он уже прокрутил сотню вариантов того, как Питер отвернётся, вырвет руку, уйдёт, не оборачиваясь. Но Питер сделал другое. Он шагнул вперёд. Медленно, как к раненому зверю. Протянул руку — не для удара, не для пощёчины, а чтобы коснуться. — Не трогай, — прохрипел Уэйд, отшатываясь. — Это мерзко. Ты не хочешь... — Не говори мне, чего я хочу. Ты уже однажды решил за меня,— Питер взял его лицо в ладони. Шрамы были шершавыми, тёплыми — кожа под ними жила, дышала. — Пять лет, Уэйд. Пять лет я думал, что ты ушёл, потому что я тебе наскучил. Потому что я был слишком молодым. Потому что я сделал что-то не так. А ты ушёл из-за этого? Из-за шрамов? Он провёл большим пальцем по щеке Уэйда, по самому глубокому рубцу — от виска до подбородка. — Ты идиот, — сказал Питер, и голос его дрожал. — Ты самый большой идиот из всех, кого я знаю. — Знаю, — прошептал Уэйд. — Я не просил тебя быть красивым. Я не просил тебя быть идеальным. Я просил тебя быть рядом. И если ты сейчас снова уйдёшь — я не знаю, что со мной будет. Уэйд смотрел на него. В его глазах — серых, усталых, с тёмными кругами под ними — было столько боли, что Питеру захотелось закричать. — Я не знаю, как быть рядом, — сказал Уэйд. — Я только умею уходить. Это единственное, чему я научился хорошо. — Тогда научись оставаться, — ответил Питер. — Мы научимся вместе. Медленно. По одному шагу за раз. Но если ты сейчас исчезнешь снова — не ищи меня. Потому что меня больше не будет. Он не угрожал. Он констатировал факт. Уэйд закрыл глаза. Сделал глубокий вдох — рваный, прерывистый. А потом, не открывая глаз, сделал то, чего не делал никогда. Он обнял Питера. Неловко, неумело, как будто забыл, как это делается. Вцепился в его толстовку, уткнулся лицом в плечо — и замер. Питер почувствовал, как тело Уэйда трясётся. Мелко, беззвучно. Он не плакал — Дэдпул не плачет, это физически невозможно при его регенерации? Но его плечи ходили ходуном, и Питер понял, что это — слёзы. Просто без воды. — Прости, — выдохнул Уэйд в его плечо. — Прости. Прости. Я не хотел. Я никогда не хотел причинять тебе боль. — Знаю, — Питер обнял его в ответ. Крепко, как когда-то, пять лет назад, когда они были другими. — Знаю. Они стояли так долго. Дождь давно кончился. Где-то внизу завыла сирена — скорая, полиция, не важно. Питер чувствовал, как сердце Уэйда бьётся о его собственную грудную клетку — два сломанных ритма, пытающихся найти общий такт. — Я не прощаю тебя, — сказал Питер тихо. — Не сейчас. Может быть, никогда. Но я не хочу, чтобы ты уходил. — Я никуда не пойду, — ответил Уэйд, не поднимая головы. — Даже если ты меня выгонишь. — Не выгоню. — Обещаешь? Питер отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо Уэйду — в эти серые, опухшие от бессонницы глаза, в эти шрамы, которые он теперь знал на ощупь. — Обещаю, — сказал он. Уэйд кивнул. Один раз. Коротко, как приговор. Они стояли на краю крыши, два сломленных человека, которые не знали, как жить дальше. Но знали одно: они будут учиться этому вместе.