Пять лет тишины…

Часть 1. Дорога Они шли молча. Питер не предложил паутину. Уэйд не спросил, почему. Просто шли рядом — плечо к плечу, но не касаясь. Как два человека, которые забыли, как это делается — быть близко. Нью-Йорк в четыре утра был пустым и серым. Дождь кончился, но асфальт блестел, отражая редкие фонари. Где-то вдали выла сирена, но звук казался приглушённым, ненастоящим — как будто город тоже устал и не хотел их тревожить. Уэйд шёл босиком. Питер заметил это только сейчас — кроссовки остались на крыше, рядом с кепкой. Босые ноги на холодном асфальте. Дэдпул, который никогда не жаловался на боль, просто ступал по лужам, не замедляя шага. Питер хотел что-то сказать. Спросить, не холодно ли. Предложить свою обувь — глупо, у них разный размер. Сказать что-то, чтобы заполнить тишину, которая давила на уши. Но он промолчал. Он не знал, как разговаривать с Уэйдом без маски. Без этого красного щита, за которым можно было прятать и боль, и страх, и невыносимую нежность. Без белых линз, которые умели смеяться, когда их обладатель разваливался на части. Сейчас рядом с ним шёл просто Уэйд. С лицом, которое Питер теперь видел. С шрамами, которые он чувствовал под пальцами всего несколько часов назад. И он не знал, что с этим делать. Они остановились у подъезда. Питер достал ключи — старые, с брелоком в виде паучка, который подарила Мэй много лет назад. Руки дрожали, и ключ никак не попадал в замок. Уэйд не предложил помочь. Просто стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и ждал. Питер ненавидел его за это спокойствие. И благодарил за него. Часть 2. Квартира Квартира встретила их темнотой и запахом запустения. Питер не был здесь три дня — с тех пор, как ушёл на крышу и решил, что больше не вернётся. Воздух спёкся в тяжёлую, пыльную массу. На столе стояла кружка с остатками кофе, который покрылся плёнкой. В раковине громоздилась немытая посуда — две тарелки, три кружки, всё, что у него было. Он не включал свет. Прошёл к окну, дёрнул штору — она слетела с одного крючка и повисла криво. Свет уличного фонаря пробился внутрь, выхватывая из темноты детали: разобранный диван, на котором он спал последние месяцы (в спальню было больно заходить после ухода ЭмДжей), стопку неоплаченных счетов на тумбочке, пустой холодильник, который он открыл утром перед тем, как уйти, и даже не закрыл. Уэйд стоял в дверях. Не заходил. Питер чувствовал его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий. Он знал, что видит Уэйд: квартиру, в которой перестали жить. Следы человека, который сдался. — Заходи, — сказал Питер. Голос был сухим, чужим. — Или стой там. Как хочешь. Уэйд вошёл. Он двигался тихо — неловко, как будто боялся задеть что-то и сломать. Прошёл на кухню, посмотрел на немытую посуду, на пустой холодильник. Потом в спальню — заглянул, но не переступил порог. Питер стоял у окна и смотрел, как он ходит по квартире. Чужая фигура в его пространстве. Чужой человек, который когда-то был самым близким. Уэйд вернулся в комнату. Остановился. А потом опустился на корточки у кровати. Питер замер. Он забыл. Он не убрал коробку. Уэйд вытащил её из-под кровати — старую коробку из-под пиццы, затёртую, с пятнами, которые невозможно было оттереть. Открыл. Питер не двигался. Не дышал. В тишине было слышно, как дрожат пальцы Уэйда, когда он касается лезвия своей катаны. Своей. Той, которую оставил пять лет назад. Той, которую Питер хранил всё это время. Уэйд не обернулся. Не сказал ни слова. Просто сидел на корточках, сжимая в руке ржавый клинок, и смотрел на него, как на приговор. Питер видел, как напряжены его плечи. Как сжата челюсть. Как он дышит — часто, мелко, как будто воздуха не хватает. И молчал. Они молчали оба. Пять минут. Десять. Может, больше. Потом Уэйд аккуратно положил катану обратно, закрыл коробку и задвинул её под кровать. Встал. Подошёл к дивану. Сел на самый край, положил руки на колени и уставился в пол. Он так и не сказал ни слова. Питер смотрел на него и чувствовал странное, чужое чувство. Не жалость. Не гнев. Что-то между — усталость от того, что даже сейчас, после всего, Уэйд не может сказать то, что нужно. Но он не стал требовать. Не стал спрашивать, почему тот молчит. Он просто подошёл к шкафу, достал плед — тот самый, старый, который они когда-то стянули у Слепого Эла — и бросил его на диван. — Ложись, — сказал он. — Завтра поговорим. Уэйд поднял голову. Серые глаза — без маски они казались больше, уязвимее — встретились с его. — Ты... — начал Уэйд. Голос сел, сорвался. Он прочистил горло. — Ты спишь? — Я не спал три дня, — ответил Питер. — Думаю, сегодня смогу. Он лёг на другой конец дивана. Спиной к Уэйду. Свернулся калачиком, подтянул колени к груди. Они не касались. Между ними было полметра пустоты, которая пахла пылью и старыми обидами. Питер закрыл глаза. И, впервые за много месяцев, провалился в сон без сновидений. Часть 3. Утро Свет был серым. Уэйд открыл глаза и несколько секунд не понимал, где он. Потолок был низким, с трещиной в углу. Чужой потолок. Чужая квартира. А потом он почувствовал дыхание. Рядом. Он повернул голову медленно, как будто любое резкое движение могло разрушить то, что происходило. Питер спал. По-настоящему спал — не той полудрёмой, в которой он существовал последний год, а глубоким, тяжёлым сном, который бывает только у человека, который наконец-то сдался. Его лицо было спокойным — без этой вечной складки между бровями, без напряжения в челюсти. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. Он выглядел молодым. Таким молодым, что у Уэйда заныло в груди. Он смотрел на Питера, и внутри него происходило что-то знакомое и мучительное — тот самый разговор, который он вёл с собой каждую ночь последние пять лет. «Ты не должен был приходить. Ты должен был остаться в тени. Он спал спокойно без тебя? Он разрушал себя, Уэйд. Ты видел квартиру. Ты видел его. Он перестал жить. Это из-за меня. Это всегда из-за меня. Может, если я уйду сейчас... он снова попробует жить? Или он просто сломается окончательно?» Уэйд сжал пальцы в кулак. Боль — тупая, знакомая — помогла ему не завыть. Питер пошевелился. Нахмурился во сне, как будто почувствовал чужой взгляд. И Уэйд замер, боясь дышать. Питер открыл глаза. Серые, мутные со сна. Они смотрели на Уэйда несколько секунд, прежде чем в них появилось осознание. — Ты здесь, — сказал Питер. Не спросил. Констатировал. — Здесь, — ответил Уэйд. Питер сел. Плед сполз с плеч — он так и уснул в толстовке, даже не раздеваясь. Посмотрел на Уэйда, потом на окно, где серый свет разгорался в утреннюю хмарь. — Который час? — Не знаю. Утро. Питер кивнул. Потянулся — медленно, как старик. Посмотрел на свои руки, потом на Уэйда. — Ты не спал? — Спал. Немного. — Врёшь. Уэйд дёрнул плечом. — Может быть. Повисла тишина. Не та, вчерашняя, полная боли и надрыва. Другая — неловкая, зыбкая, как лёд, который только начал замерзать и может треснуть от любого слова. Питер встал. Прошёл на кухню, включил чайник. Уэйд слышал, как он гремит кружками, как льёт воду, как ставит чашку на стол. — Иди сюда, — позвал Питер. Уэйд подошёл. Сел за маленький кухонный стол, за которым, наверное, когда-то сидела ЭмДжей. Питер поставил перед ним кружку — чёрный чай, без сахара. Такой, как Уэйд любил когда-то. — Ты помнишь, — тихо сказал Уэйд. Питер не ответил. Сел напротив, обхватил свою кружку ладонями и уставился в тёмную воду. Они пили чай молча. Слышно было только тиканье часов на стене — единственное, что осталось в квартире от прежней жизни. Питер поставил кружку. Провёл пальцем по краю стола — там, где ЭмДжей вырезала ножом сердечко в первый месяц их отношений. Теперь это казалось историей из другой жизни. — Что теперь? — спросил он. Уэйд поднял глаза. — Что? — Что мы теперь будем делать? — Питер говорил ровно, без надрыва. Холодно. Как будто обсуждал погоду. — Ты пришёл. Я не выгнал. Что дальше? Уэйд молчал. Он знал, что Питер ждёт ответа. Что любое его слово сейчас может стать тем самым шагом — вперёд или назад. — Я не знаю, — наконец сказал он. Честно. Без привычных шуток, без прикрытия. — Я никогда не был в этом месте, Питер. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как... как быть рядом. — Научись, — сказал Питер. В его голосе не было тепла. Только усталая, колючая требовательность. — Ты обещал, что не уйдёшь. Значит, останься. А дальше... дальше разберёмся. Он встал, убрал свою кружку в раковину. Обернулся. — Но не жди, что я буду тёплым. Я не могу сейчас. Может быть, никогда не смогу. Если ты ждёшь, что я скажу «всё прощено» и обниму — не жди. Уэйд кивнул. Один раз. Коротко. — Я не жду, — сказал он. — Я просто... я просто буду здесь. Если ты позволишь. Питер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом отвернулся к окну. — Оставайся, — сказал он. — Пока.