Яркий, как солнце, мир

      Дворец бога солнца - Аматэрасу был роскошен. Сияющие лианы обвивали крепкие красные колонны. Массивную изогнутую крышу, словно сделанную из золота, украшали фигуры белых змей. Множество каменных фонарей горело неистовым пламенем, а диковинные растения вокруг скручивались сотнями ярких спиралей, словно стремясь спрятаться от взгляда бога. На самой вершине храма располагался огромный глаз, излучающий свет и зорко следящий за землями, простирающимися у подножия божественной обители. Врата храма охраняли крупные о́ни, сжимающие в своих сильных жилистых руках железные канабо. Никто не осмелится нарушать покой их повелителя. Но вот, совершенно бесшумно, по каменным ступеням поднимается высокий мужчина, сжимающий в изящных бледных руках тонкую кисеру, источающую багровый дым. В нём запахи диких трав смешались между собой, тревожа духом первобытной жестокости. Белые волосы гостя были собраны в высокий хвост, длинные пряди на висках спадали на изящные плечи и струились по чёрному кимоно, извиваясь множеством змей. Стражники сразу узнали пришедшего и, низко поклонившись в знак приветствия, пропустили его через врата. Конечно, сначала им следовало объявить визитёра правителю, но этот господин не нуждался в представлении.       Немая походка не нарушала тишины храма, но бог сразу заметил старого знакомого и, приподнявшись с трона, распахнул тяжёлые веки и поправил пурпурное кимоно.       - Гокуэн, мой верный друг, что привело тебя сюда?       Глаза и волосы бога сияли в свете фонарей, словно золото, взгляд был сонный, но пронизывающе колкий. Его власть была столь ощутима, что подавляла каждого, кто осмеливался предстать перед ним. Но этот гость не дрогнул. С лёгкой улыбкой на мраморном лице он низко поклонился божеству и смерил его ледяным взглядом алых глаз.       - Я пришёл сообщить, что приготовления к празднику завершены. Прошу передать это вашей многоуважаемой супруге. Разумеется, мне хотелось бы сделать это лично, выразив ей своё бесконечное уважение.       Аматэрасу лишь махнул рукой со скучающим видом.       - Она с нашим сыном. Уже готовит его к празднику, - его губы тронула ехидная улыбка. - Она хочет, чтобы всё прошло безупречно, да и я бесспорно того желаю. Именно поэтому я доверил организацию тебе.       Своими широкими и вальяжными жестами мужчина напоминал дикую кошку, греющуюся на солнце и помахивающую хвостом. Но не стоит обманываться: хищник есть хищник.       - Понимаю и это большая честь для меня, - ответил Гокуэн, вдохнув немного багрового дыма. - Всё будет сделано в наилучшем виде.       Правитель поднялся с места и приблизился к собеседнику. Даже при незначительной разнице в росте он умудрялся нависать над ним, обдавая его ледяную кожу своим нестерпимым жаром. Божественная рука легла на плечо так весомо и властно, что зрачки у вассала сузились, а дыхание перехватило. Бог же, словно не замечая этого, одарил его ласковой улыбкой.       - Я уверен, ты сделаешь всё идеально.       Напряжение казалось осязаемым, и любое промедление сделало бы его куда сильнее, опаснее, и ёкай отлично это знал.       - Конечно. Праздник, что проходит под именем верховного бога, обязан быть безупречным.       Его голос ни на миг не дрогнул, как и лёгкая, почти незаметная улыбка, и, на удивление, такая грубая лесть возымела эффект: словно опомнившись, Аматэрасу отпустил его плечо и рассмеялся, разгоняя набежавшие тучи.       - Повеселил! Твоему ядовитому языку не идут такие приторные речи!       Гокуэн и сам невольно рассмеялся, едва оголяя белоснежные клыки. Если бы змеи умели смеяться, это выглядело бы именно так.       - Каким бы ядовитым ни был мой язык, господин, Вы знаете, что ради Вас я готов на всё! Вы - моё единственное божество. Любой благосклонный ко мне невольно становится Вашим рабом. - каждый жест, каждый взгляд был отточен до совершенства, а ложь обращалась правдой столь незаметно, что было невозможно поймать её за хвост.       - И не поспоришь с тобой... - тяжело вздохнул бог, поправляя кимоно, но каким-то образом только сильнее оголяя широкую грудь. - Ладно, ступай. Я сообщу когда всё будет готово, а ты проследи, чтобы народ раньше времени не начал пирушку.       - Мои люди всё проконтролируют, можете не сомневаться.       Не переставая кланяться, Гокуэн покинул обитель бога, унося с собой аромат горького багрового дыма и неприятный след чужого жара на своей коже. Его тревожило лишь одно: с каждым новым праздником божество становилось всё более и более недоверчивым...

***

      - Матушка, хватит! Я уже устал!       Мальчишка лет десяти недовольно сверкал пурпурными глазами, чувствуя как ловкие женские руки в очередной раз стягивают с него пояс.       - Не ворчи! Разве ты не хочешь выглядеть идеально? Это же твой праздник!       Она увлечённо перебирала ткани самых разных цветов, впиваясь в каждую оценивающим взглядом, пока не наткнулась на подходящую, воскликнув победное:       - Нашла!       Сусаноо, богиня бури, гордо повязала алый, цвета свежей крови, пояс на белоснежное кимоно и, поглаживая яркие, как само пламя, волосы сына, повернула его к зеркалу. Силы в её руках было достаточно, чтобы сломать кости голыми руками, но с ним она всегда была осторожна: он был её сокровищем.       - Погляди на себя! Ну разве не прелесть? - её глаза, серые, как грозовые тучи, сверкали от гордости.       Он не разделял её энтузиазма: ему не нравилось такое сочетание цветов, из-за которого он напоминал журавля, не нравилась возня и надобность проходить какой-то там нудный ритуал, но расстраивать маму совершенно не хотелось.       - Спасибо, матушка. Выглядит потрясающе.       Вышло не слишком искренне, но женщину это ничуть не смутило. Она заключила мальчика в крепкие объятия.       - Золотце ты моё! Чудо, а не ребёнок!       Подобная близость была для неё делом привычным: она никогда не упускала возможность потискать как следует не только сына, но и мужа. Вырываться или возражать в такие моменты было совершенно бесполезно и оставалось только ждать, вдыхая разряжённый запах её свинцовых волос. В какой-то момент от затянувшихся объятий у мальчика начала кружиться голова и он аккуратно похлопал женщину по спине, давая понять, что больше просто не может. Она тяжело вздохнула, но отпустила.       - Мам, а ты уже думала над тем как меня назовёшь? - как бы между делом поинтересовался ребёнок.       - Хочешь испортить себе праздник? - усмехнулась богиня в ответ. - Ну уж нет! Узнаешь во время церемонии и ни минутой раньше! К тому же, многое зависит и от тебя.       Он тяжело вздохнул и закатил глаза, совсем как его отец, приглаживая рукой непослушные волосы.       - Зачем вообще нужен праздник в честь того, что мне дают имя? Это глупо!       - Это не просто имя! - воскликнула мать с наигранной злостью, старательно скрывая улыбку. - Это имя для моего любимого сына! Это очень важно.       Она обхватила руками его лицо и слегка потянула за мягкие щёки, вызвав очередное недовольное ворчание. На тонких губах расцвела нежная улыбка.       - Я уверена, сегодня всё пройдёт идеально.

***

      Море было спокойным. Солнечные лучи весело скакали по тёмной, словно грозовое небо, поверхности воды. Даже у самого берега глубина была такой большой, что мурашки бежали по коже. Искрился и берег, усыпанный мелкими ракушками. Именно там, у красивого белого храма собралась огромная толпа самых разных существ: хитрые кицунэ, игривые тануки, разношёрстные цукумогами, хмурые о́ни и так далее. Заставив толпу возбуждённо зашевелиться, возникла процессия шинигами, во главе с высокой женщиной, чёрной, как безлунная ночь, несущей в руках большой округлый бутыль. За ней следовал юный человекоподобный шакал с бархатной чёрной шерстью, трепетно сжимая в руках острую костяную косу. Перед храмом была расположена каменная сцена, на которой стояла огромная, расписанная спиральными узорами, чаша.       - Нервничаете, юный господин?       Ледяной взгляд Гокуэна, сжимающего такой же сосуд, что и предводительница шинигами, скользнул по лицу ребёнка, сидящего на руках отца. В белом храме, где они ожидали начала церемонии, успокаивающе пахло солью и благовониями, но в присутствии этого ёкая всё равно ощущалась тревога.       - Немного, наверное. Я просто не понимаю зачем они все тут. Неужели это действительно так важно?       - Конечно важно, - ответил ему отец, ласково поглаживая непослушные красно-рыжие волосы ребёнка. - Они все здесь ради тебя, нового бога.       Мать обняла руку супруга и весело потискала сына за щёку.       - Именно так. Ты - главный на этом празднике, и они все с нетерпением ждут, когда смогут наконец-то тебя увидеть.       Мальчик оглядел своих подданных, чувствуя как голова снова идёт кругом. От их полных обожания лиц дух захватывало. Общее праздничное настроение казалось ему совершенно нелепым, но оно определённо было заразительным.       Гокуэн поклонился богам и вышел на каменную сцену, тем самым объявляя начало церемонии. В его присутствии толпа невольно замерла. Мужчина откупорил бутылку и изящно вылил в чашу прозрачное саке, мягко пахнущее рисом, отставил опустевший сосуд и развернулся к тёмной госпоже, едва заметно склонив голову в приветственном жесте. Предводительница шинигами поднялась на сцену со своим маленьким пушистым помощником и проделала то же самое, что и ёкай. Вместе они низко поклонились храму и тогда, мягко приобняв сына и взяв под руку жену, Аматэрасу гордо проследовал к чаше и поставил ребёнка на землю. Мать достала из широкого рукава небольшой шёлковый мешочек, внутри которого что-то тихо постукивало и протянула мальчику.       - Вот, достань отсюда один камушек.       Поддаваясь всеобщему настроению, он решительно выудил оттуда неровный тёмно-синий, словно морская пучина, камень и, припоминая то, что ему говорили о ходе церемонии, бросил его в алкоголь. На мгновение ему даже показалось, что тот начал окрашиваться в синий.       - Теперь наклонись над сосудом.       Он послушался и всмотрелся в сверкающую на солнце жидкость. Её нежный запах дурманил, а небольшие волны от собственного дыхания гипнотизировали. Сама чаша была неожиданно низкой, и тень мальчика почти полностью накрывала её.       Удар. До его слуха донёсся странный звук, словно кто-то резко разорвал плотную ткань. Затем были капли. Одна, вторая, третья... Они попадали в прозрачную жидкость, окрашивая её в красный. Не понимая, что происходит, мальчик опустил глаза ниже и увидел, что лезвие костяной косы пронзило его грудь. В голове помутилось от запаха крови. Она хлынула в разорванные лёгкие, вынуждая хрипло кашлять, задыхаясь и выплёвывая алую жидкость. Она стекала по подбородку, по животу, груди, впитывалась в белоснежную одежду. Руки отца крепко взяли ребёнка за плечи, лезвие наконец-то вынули из немеющего тела, позволяя крови активнее стекать в чашу, пока та не наполнилась до краёв. Аматэрасу поднял сына на руки, смотря на него всё с той же нежной улыбкой. Может это какая-то ошибка? Может сейчас всё станет нормально? Но голодные взгляды толпы не позволяли испуганному разуму утонуть в бессмысленной надежде.       Его принесли к воде. Мама ласково погладила его по щеке, размазывая по ней подсохшую кровь. Несмотря на яркое солнце, над морем начали собираться грозовые тучи.       - Твоё имя - Фумус, - от её нежного голоса всё внутри сжималось. - Оно означает дым, что останется от твоей потухшей жизни. - холодные губы коснулись лба. - Прощай, мой милый малыш.       Хватка отца ослабела, обмякшее тело потянуло вниз, уши наполнил оглушительный плеск и первый раскат грома. Маленький бог погружался всё глубже и глубже в морскую пучину, пока его ошеломлённое сознание наконец-то не потухло.

***

      Гроза никак не решалась уступить. Тучи заволокли небо, но через них всё равно пробивался яркий солнечный свет. Он отражался от множества дождевых капель, создавая яркие маленькие радуги. Настала долгожданная финальная часть праздника. Ёкаи подходили группами к чаше, чтобы напиться саке, смешанного с кровью юного бога, всё боле и более расслабляясь, пропитываясь сладостью ритуального алкоголя. Самыми голодными были звероподобные ёкаи. Первой на укус решилась молодая некомата: она впилась в своего соседа и вскоре уже мурчала от удовольствия, жуя свежее мясо и слизывая с губ тёплую кровь. Пострадавший ёкай не остался в долгу. Хрипя и смеясь, он бросился на неё, вытягивая шею до невиданных размеров. Инугами, словно бешеные, бросались на каждого, кто им попадался, с непередаваемым азартом вгрызались в мясо и кости как ещё относительно целых, так и уже обглоданных жертв. Не боясь гнева своей начальницы - Инари, кицунэ сразу последовали примеру других и стали бросаться на уже выбранных заранее жертв. Одни лисицы грубо впиваясь когтями в чужую плоть, стремясь добраться до сладких потрохов, омытых кровью и алкоголем, а другие подходили к своей цели иначе и, соблазнив свою жертву, поспешно оттаскивали её в сторону. Эти бедняги отлично знали чем закончится подобная близость с лисицей, но искушение было слишком велико. Безумие охватило всю толпу, пространство вокруг храма наполнилось запахом свежей крови, визгами, хрипами, стонами, смехом и воем, приправленными оглушительными раскатами грома. Поддавшись первобытным инстинктам, рабы бога солнца и богини бурь устроили кровавую вакханалию, на радость голодным морским тварям, прибившимся к берегу.       Боги наблюдали за этой картиной почти с умилением. Их подданные были восхитительны в своём безумии. Предводительница шинигами не разделяла их восторга и, откланявшись, ушла, забрав с собой своих подопечных. Гокуэн проводил её взглядом и также поспешил уйти, чтобы заранее подготовиться к предстоящей уборке. Многие его люди тоже были в эпицентре праздника, он даже различал их хриплые от восторга голоса в общем сладострастном гуле, но мешать им не собирался. Пусть выпустят пар и остудят свою горячую кровь. Безумные звуки, доносившиеся с пляжа, вместе с сошедшей с ума погодой, давали понять, что настало время абсолютного хаоса. Кровь и семя залили всё вокруг, питая землю.       И боги оказались беспомощны перед этой всепоглощающей страстью. Не имея никаких сил больше сдерживать собственное мучительное возбуждение, они впились в губы друг друга, поспешно переместившись в свой храм. В глазах богини бурь плескался животный голод и, стоило ей оторваться, чтобы перевести дух, она тянулась к шее супруга, опаляя кожу в опасной близости от пульсирующей артерии. Она хотела бы поглотить его полностью, но знала, что он не оценит её порыв и лишь осыпала его горячую плоть поцелуями, как бы невзначай пробуя её на вкус шершавым языком. Храм бога солнца сотрясался.       Богиня чувствовала, как по телу разливается чужая божественная сила. Пока она примеряла на ребёнка белоснежное кимоно, она не могла сдержать своего ликования: его жизненная энергия была такой опьяняющей, такой горячей, такой живой, что она почти была готова высосать её полностью в тот миг, когда прижимала хрупкое тельце к своей груди. Мальчик был очень похож на отца и оттого его последние мгновения впечатались намертво в её разум, заставляя всё внутри сладостно сжиматься. Хотела бы она увидеть на лице любимого то же выражение лица...       - Ты прекрасно его подготовила, - прорычал бог солнца, прижимая женщину к трону всем своим весом и кусая нежную шею: в отличие от супруги, ему укусы дозволялись и это не могло не уязвлять её самолюбие. - Его кровь пахла так сладко, что я еле сдерживался, чтобы не выпить её, не оставив подданным ни капли.       На лице мужчины возникла горделивая улыбка, когда он ощутил, как дрожит от вожделения его холодная супруга, как жадно кусает губы, как хрипло дышит, как впивается ногтями в его спину, заставляя глухо рычать от боли. Этот звук был для неё лучше любого алкоголя. Он позволил ей прорвать свою кожу, и в том была её маленькая победа. На божественные земли опускались сумерки, а гром становился только сильнее и необузданнее, по крайней мере пока богиня не обмякла в руках мужа.

***

      Кровь бушевала в ушах, смешиваясь с гулом глубокой морской бездны. Сознание плавало в этих далёких звуках, словно он был вне своего тела, но это было не так. К сожалению. Следующим прояснилось его зрение, но он понял это не сразу: слишком чёрными были глубины, в которых было похоронено его тело. Он уже хотел закрыть глаза и попытаться забыться мертвецким сном как, должно быть, ему и было положено... И тут пришла боль. Она нахлынула одномоментно, с яростью сотен голодных псов, раздирающих юную плоть, а с ней пришли и воспоминания:

"Твоё имя - Фумус"

      Из горла вырвался отчаянный крик, который мгновенно проглотила солёная вода.

"Оно означает дым, что останется от твоей потухшей жизни"

      Ребёнок судорожно сжал онемевшие от холода руки. Они поддались его отчаянию и послушались. В лёгких была вода, но божественная сущность удерживала его в живых, давая всецело ощутить, как соль обжигает разорванную плоть и наполненные жидкостью лёгкие. Это тело ещё билось в агонии, какая может быть только у того, кто страстно, до одури желает жить.

"Прощай, мой милый малыш"

      Её слова копошились в голове голодными червями, заставляя перевернуться на живот, борясь с мучительным давлением, готовым расплющить его маленькое тельце. Не будь он богом, он бы умер ещё до того как услышал этот обманчиво-нежный голос и сейчас ему хотелось вырвать из себя каждую частицу, что напоминала о его едва не прерванном бессмертии, о его родителях. Помутившимися глазами он смотрит над собой и видит как ненадолго вспыхивает свет, мучительно далёкий. С остервенением мальчик ощупывает камни и песок, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, пока не упирается руками в крутой склон берега. Совершенно не думая, лишь подчиняясь некому инстинкту, он вгрызается пальцами в свою последнюю надежду, раздирая их в кровь, но подтягиваясь всё выше и выше несмотря на заполненные водой лёгкие и, вероятно, другие внутренние органы, которым не повезло оказаться разорванными костяной косой. Он лез наверх, чувствуя, словно некие невидимые руки с остервенением тянут его вниз, лишь бы не дать выбраться из огромного брюха, чьи соки нещадно сжигали его изнутри и снаружи. Боль заполняла все, окутывала такими знакомыми ледяными объятиями, но он продолжал свой путь, игнорируя любые возможные мысли, которые могли бы отвлечь его от процесса и заставить усомниться в своих действиях. Он должен жить. Должен.       Он не знал, сколько полз, но свет над его головой с каждым рывком вспыхивал всё реже, сжимая трепыхающуюся душу в тисках паники и отчаяния, но другое ощущение приводило в чувства: давление постепенно уменьшалось, а мучительный холод отступал. Наконец-то, вскинув руку в очередной раз, он ощутил на своей коже дуновение ветра и от этого с удвоенной силой вцепился в край берега, находя под песком крепкую опору и вытягивая себя из воды. Наконец-то мучительная хватка ослабла, и юный бог в изнеможении повалился на песок, блюя и кашляя красной от крови солёной водой, в перемешку с белёсыми ошмётками его плоти. Наконец-то воздух вторгся в его истерзанные лёгкие, окутал его ноющее от дикой боли и усталости тело и пробудил загнанные куда-то вглубь черепной коробки мысли:       "Они предали меня..."       Глаза защипало от уже ненавистной влаги, а живот свело нервной судорогой.       "Я им не нужен. Они обманывали меня! Они хотели убить меня!"       Последняя мысль замерла в его голове, такая мучительно ясная, что ребёнок завыл так, как не был способен ни один ёкай, даже на пике своего безумия, но его крик проглотил последний раскат грома.       "Они пожирали меня"       Внутри него что-то бесновалось, но это было не привычное ему озорное, живое пламя, от которого мышцы наливались силой, а в голосе трещали угольки, а нечто густое, невыносимо тяжелое, мучительно горячее, едва живое. Имя вспыхнуло в сознании яркой искрой и он впервые попробовал его на языке:       - Фумус....       Он как будто физически ощущал, как его нутро распирает от густого дыма, такого же как у материнских благовоний, как у каменных фонарей у отцовского храма, как в трубке беловолосого ёкая, ещё совсем недавно впивавшегося с него взглядом. Этот дым дурманил его все десять лет, скрывая истинные намерения тех, кто окружал его, а теперь он коптил в его вены и был тем немногим оставшимся от его внутреннего пламени. В этот миг нечто оборвалось в его душе, нечто некогда очень важное, но теперь совершенно неуместное. Его ярость, боль и жажда жить постепенно притихли: они выжгли уже всё, что могли и теперь тоже задыхались, копились где-то под горлом, утопая в прахе маленькой жизни. Фумус нашёл в себе силы подняться и наконец-то огляделся, привыкая к полумраку, создаваемому каменными фонарями у храма. Дождь понемногу прекратился, тёмные облака расступились, но ночь итак была тёмной, безлунной. Гроза понемногу стихала. Перед глазами разворачивалась тошнотворная картина тысяч разодранных, обглоданных и растерзанных тел, некоторые из которых либо ещё не потеряли сознание, либо соображали частично, а потому хрипло стонали или смеялись, всё ещё опьянённые атмосферой этого проклятого праздника. Ребёнок шёл пошатываясь, ступая босыми ногами по влажному от дождя, крови и семени песку, остаткам чужой плоти, костям и потрохам. Иначе было просто нельзя, слишком плотной была эта измученная масса. У одного из тел лежала чаша недопитого алкоголя, разбавленного его, Фумуса, кровью. Тошнота подступила к горлу, но желудок был совершенно пуст: в нём не осталось даже воды.       Всё это было неправильно: и покрывало из ещё живых остатков, и совершенно потемневший, липкий песок, и некогда белоснежные стены храма, осквернённые и обесчесченные, и мальчик десяти лет от роду, что оказался главным блюдом на собственном празднике. И всё же, это было единственной возможной реальностью, к которой теперь следовало привыкнуть. Сначала нужно было найти укрытие, чтобы хоть немного поспать и отдохнуть, окончательно восстановиться после пережитого. Понимая, что далеко уйти не сможет, он вошёл в храм, всё ещё отдалённо пахнущий благовониями. Внутри, благо, было чисто, ведь никто из ёкаев не смел войти сюда без разрешения богов. Фумус обтёр мокрой одеждой свои ноги, чтобы не оставлять следы, и спрятался в дальней части просторного зала, в большом, обитом мягкой тканью, ящике, где некогда была аккуратно уложена бутылка саке. Там, свернувшись в комочек, он наконец-то смог забыться тревожным сном новорожденного.