Основание. Часть 3

Поздним вечером вымотанный, грязный Ваймс зашёл в свой кабинет за чертежами Харрисона и увидел на столе поверх всех бумаг маленький чёрный конверт. Он знал адресата, но не мог прочитать сейчас. Пальцы чуть одеревенели, когда он аккуратно положил его в карман рубашки. Ваймс вдруг вспомнил их разговор после взрыва. Вспомнил тяжесть в руках. Яростное желание. Достав чертежи, он закрыл сейф, прислонился лбом к холодном металлу и сделал несколько глубоких вдохов. Он чувствовал, как забилось его сердце, как теснилась внутри тоска. И не мог позволить себе утонуть в этом с головой. Только не сейчас. Командор распустил большую часть людей по домам. Но Моркоу, Ангва и Шельма захотели остаться сами. Ваймс видел, что они также устали и работали на пределе, и знал, что они всё равно не отступятся. Все четверо вновь собрались в кабинете капитана, чтобы подвести хоть какие-то итоги. — Сэр, с утра мы проверяли особняк на Нетерпимой, 16. Он принадлежит лорду Рональду Растлену, — Ангва листала свой блокнот. — Мы отправили клик нашим в Щеботан, чтобы подтвердить слова дворецкого. Фред принёс вечером ответ. Растлен действительно в Щеботане и каждую зиму уезжает на море с женой. Ваймс кивнул. Он закурил и начал ходить по кабинету. — Очень сомневаюсь, что Растлен стал бы участвовать в заговоре против патриция. Именно при патриции у Растлена появилось больше всего влияния и денег. — Мы тоже так подумали, сэр, — сказала Ангва. — Тем более о его отъездах на зиму знают очень многие. — Грейвуд мог спокойно использовать его особняк, как прикрытие, — произнёс Моркоу, занося сразу четыре кружки кофе. — Как приёмный пункт. — А что дал обыск? — Ваймс сделал глоток. Кофе обжёг пустой желудок. Ваймс проигнорировал. — Сэр, я обнюхала всё вдоль и поперёк, даже те часы, которые часовщик ремонтировал на втором этаже, — Ангва устало уселась на стул. — Тот же запах, что и в мастерской Харрисона. Но я его не знаю. А вот в часах над камином знакомых запахов было много, в основном все — из мастерской Харрисона. Металл, масло определённой марки, его собственный запах. — Значит, Харрисон действительно изготавливал таймеры и детонаторы. — Да, сэр, сомнений быть не может. — Получается, кто-то — сам Грейвуд или его помощники — проникали в особняк Растлена, пока слуг нет или пока они спят, и забирали устройства. — Да, — кивнул Моркоу. — Грейвуд не при делах, но при случае может и лорда Растлена подставить. — Интересно, а Растлен в курсе, как использовали его особняк? — спросил Ваймс без тени насмешки. — Наши в Щеботане обрисовали ему ситуацию вкратце. Им с женой придётся вернуться в ближайшие дни. Он был крайне недоволен, сэр. — Да уж надо полагать, — Ваймс отпил кофе, потёр покрасневшие глаза. — Итак. Какая картина у нас складывается? — Убит Джереми Харрисон, — сказала Ангва. — Харрисон делал взрывные устройства, — подхватил Моркоу. — И продавал их лорду Грейвуду и Ллойду. Ваймс потянулся к вороту. Его пальцы нащупали тонкий шрам под кадыком. — Да, — сказал он. — Ллойду — два устройства, Грейвуду — три. — Харрисон встречался в разных местах с ними, но в доме Растлена — три раза, — напомнил Моркоу. — Да, пять встреч — пять бомб, — Ангва начала загибать красивые пальцы. — Первая — наша с вами, сэр, в Гильдии Убийц. Вторая — сегодня. Опять в Гильдии Убийц. — Осталось три, — кивнул Моркоу. — Сэр, а откуда у Ллойда были такие деньги? — Ах да, — Ваймс наконец перестал ходить по кабинету и уселся. — У Ллойда денег не было. Их ему давал Грейвуд. Они связаны. Фрострип сегодня сам пришёл к патрицию и всё рассказал. — Ллойд и Грейвуд? Но каким образом они связаны? — спросила Ангва. — Вот тут точно сказать не могу, — командор пожал плечами и вдруг почувствовал острый уголок конверта под кольчугой. Тоска пробила его электрическим зарядом. Он сжал кулаки под столом. — Возможно, отец Ллойда и Грейвуд были старыми друзьями. И после Ллойда-старшего Грейвуд присматривал за Скорпио. Да это и не важно. Ваймс снова встал, начал ходить, чтобы хоть как-то унять давление в груди. — Важно то, что Ллойд работал на Грейвуда, — пальцы закололо сильнее, Ваймс начал встряхивать руки, чтобы избавиться от этого ощущения. — Грейвуд оплатил две бомбы Ллойда. И сегодняшний взрыв, скорее всего, должен был организовать Ллойд. — Но как? — удивился Моркоу. — Он мёртв уже больше трёх недель. — А вот тут я могу ответить, — вдруг раздался голос Шельмы, которая до этого всё время молчала. Шельма, расстелив чертежи по всему столу и притащив все баночки с найденными деталями, педантично раскладывала обломки и осколки на одном из листов. Все выжидающе смотрели на неё. Шельма наконец подняла голову. — Таймер. Я знаю, почему такие разные суммы. Из-за таймеров. Чем раньше можно завести часы, тем дороже это стоит, потому что состоит из большего количества деталей. — Ты хочешь сказать, что Ллойд заложил бомбу ещё когда был жив? — с недоверием спросил Моркоу. — Я лишь говорю, что это возможно, — ответила Шельма. — Но не могу сказать, кто именно запустил таймер. — Она обратилась к Ваймсу. — Сэр, бомба в Гильдии Убийц была заведена давно. Слишком много пружин. Я думаю, что это была цепная реакция. Часы тикали, пружины поочерёдно ослабляли друг друга, тем самым откладывая время взрыва. И вот тут, посмотрите, — она указала на горстку сломанных стрелок от часов — два вида часов. Одни отсчитывали часы, а другие, вероятно, дни. Это позволяет заводить таймер задолго до самого взрыва. Повисло молчание. Ваймс оторвался от стола, схватился за голову, потом снова начал ходить. Прикурил вторую. — Получается, тот, кто заложил бомбу, не знал, что сегодня там будет собрание молодых учеников? — На счёт этого, сэр, — сказал капитан, немного помедлив. Он взглянул на Ангву, та кивнула. — Бомба была заложена не в зале собраний. А в Клуатре… За портретом патриция. И ещё, — быстро заговорил он, — были заложены мешки с порошком №1 с первый по третий этажи. Чтобы была цепная реакция. — Мощнее и разрушительнее, сэр, — подтвердила Шельма. — Но некоторые мешки с порошком отсырели и не зажглись. — Ты уверена, что это не несколько бомб? — спросил Ваймс. — Уверена, сэр. Эпицентр был один — самая большая воронка на первом этаже. — Зал собраний — на втором, кабинет Дауни — на третьем, — перечислил командор. — Да, прямо над залом собраний, — кивнул Моркоу. — И вот как раз его мешок с порошком №1 и не вступил в реакцию, — сказала Шельма. — Он отсырел. — А на первом этаже, значит, за портретом, — Ваймс сделал затяжку. — Я почти уверен, что это сделал Ллойд. Он заложил туда бомбу. — Почему вы так думаете, сэр? — спросила Ангва. Ваймс отвернулся к окну, но ничего не видел в тёмном стекле, кроме собственного отражения. — Тогда внизу, в катакомбах, — тихо проговорил он, — Ллойд говорил мне о том, что хотел быть… — он запнулся, не зная, как объяснить не объясняя, — на месте патриция. Ваймс резко развернулся. Все молча уставились на него. Он не мог быть в тишине. Не мог молчать. Не мог ничего не делать. Иначе чёрный конверт разъест дыру в его груди. Иначе тоска сломает ему рёбра. — Так, — резко сказал он. — Осталось три бомбы. Где они? Все продолжали молча смотреть на него. — Что? — раздраженно спросил он. — Сэр, у вас кровь, — Ангва указала на его лицо. — Из носа течёт. Ваймс дотронулся до носа. Алая кровь осталась на его пальцах. Красные круги запылали перед глазами — Проклятье! — он задрал голову вверх, шаря чистой рукой по карманам, в которых никогда не было носовых платков. Ангва подала свой. Ваймс утёр лицо и приложил платок под нос. — Ну? — Э, бомбы, да, — начал Моркоу. — Первая была направлена на вас. Ллойд понял, что вы его ищете и оставил бомбу для вас. Вторая… — А вторая, — подхватила Ангва, странно поглядывая на командора, — это направленный удар. Гильдия Убийц. Влияние, деньги, подопечные — сплошь дети лордов и прочей знати. Сэр? Ваймс сидел с закрытыми глазами. Красный туман окутал его. Он чувствовал, как пульсирует всё вокруг — стены, мебель, улица за окном. Он слышал, как стучат сердца присутствующих, слышал, как они дышат. Чувствовал присутствие Зверя под кожей, будто он хотел найти выход и вырваться… Ваймс делал глубокие вдохи через рот, пока вновь не вернулся в привычный мир. Он открыл глаза. — Ты права, — хрипло сказал он. — Остальные три бомбы тоже будут направленными ударами. Он встал, отнял платок от лица. Кровь уже не шла, но глубоко внутри он всё ещё чувствовал пульсацию. Ваймс закурил третью. — Какой мотив у лорда Грейвуда? — спросила Шельма. — Власть? Деньги? — Деньги — да, — ответил Ваймс. — Фрострип сказал, что он снимал крупные суммы со счёта Благотворительного фонда, который сам же и основал. Якобы на строительство школ и приютов. Но потом — Фрострип проверил лично — вывел эти деньги через подставные компании в банк и забрал наличные. Ангва присвистнула. — А кто жертвовал в этот фонд, Фрострип не сказал? — спросила она. — Сказал. В основном, аристократы и главы Гильдий. — Но они узнают об этом! — воскликнул Моркоу. — Как Грейвуд собирался объяснять им изъятие средств? — Может, у Грейвуда был план? — спросила Шельма. — Может, он хотел им что-то предложить взамен? — Что можно предложить людям, у которые уже есть деньги и власть? — Еще больше денег и власти, — пожала Ангва плечами. — Совместный заговор? — засомневался Моркоу. — Но разве патриций не дал им всё это? — А что, если это заговор, — проговорил Ваймс, — но не всех — против патриция. А против всех вообще? Тогда мишенью становится не только патриций, но и остальные тоже. И тогда не надо будет ни перед кем отчитываться. — Но финансовые следы остаются, сэр — сказала Ангва. — Их просто так не уничтожить. Гильдия счетоводов, налоги, Королевский банк. — Ну да, — недобро хмыкнул Ваймс. — Только если от них останется хоть что-то. Все умолкли, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Финансовый крах, — побледнев, сказала Шельма. Ваймс мрачно кивнул. — Никаких записей, никаких долгов, счетов и возможности всё это восстановить, если его цель — Гильдия Счетоводов и Королевский банк. — Его язык вдруг онемел, он плотно закрыл глаза. — А если убрать действующую власть, посеять хаос, то на этих руинах можно построить заново… Ваймс не смог даже произнести слово «патриций». Не мог сказать «убрать Ветинари». — Получается, — заговорила Ангва, — три оставшиеся бомбы — это три места: Гильдия Счетоводов, Королевский банк и дворец патриция. Ну вот, она сказала это за него, подумал он, всё ещё не открывая глаз. Хэвлок в опасности. Хэвлок ждёт и не знает, что он — цель номер один. Как всегда. Ваймс вздохнул и посмотрел на них. — Мы должны действовать, — твёрдо сказал он. — Сделать хоть что-нибудь, чтобы предотвратить… И тут, словно молния пронзила его, прорвалась на поверхность давно забытая мысль! — Подарки! — вскочил он. — Сюрпризы, сюрпризы! Подарки, подарки! — громко с безумными глазами говорил он. — Пирог с сюрпризами! Харрисон! Все уставились на него в совершенном недоумении. — Страшдество, чёрт подери! — почти орал он. Ваймс чувствовал, что нашёл ответ. На очень важный вопрос. Первой очнулась Шельма. — Послание! — воскликнула она, заражённая его безумием. — Послания Харрисона! — Он знал! — Ваймс вцепился в волосы. — Харрисон обо всём догадался. — О чём, сэр? — Моркоу выглядел встревоженным. — О том, что хочет сделать Грейвуд. — Ну, э, сэр, это же и так понятно. Для того он собирал таймеры и детонаторы. — Моркоу, — сказал Ангва. — Имеется в виду, что Харрисон догадался, где именно Грейвуд хочет заложить бомбы. Как только что догадались мы. — Да! — Ваймс быстрыми шагами мерил комнату. — Но… — начал Моркоу. — Страшдество, капитан, Страшдество, — Ваймс остановился и глубоко вдохнул. Он должен объяснить им. — Все получают подарки на Страшдество. Так принято. 32 декабря с утра. Грейвуд хочет взорвать три бомбы на Страшдество. Это его подарок. Или сюрприз, не важно. Харрисон догадался об этом и оставил послание. Но мы не знаем, какое. Может, бомбы не сработают? Нет, он не может позволить себе такой надежды. Ваймс сжал кулаки. — Но, сэр, какая ему разница? Он получал деньги, — спросил озадаченный капитан. Ваймс взглянул на Шельму. Сейчас только они двое знали причину. Он кивнул ей. Шельма проговорила: — В записной книжке Харрисон писал, что копит деньги на дом у моря, чтобы быть рядом с дочерью и внуком. — Верно, — сказал Ваймс. — И его деньги лежат в Королевском банке, а в Гильдии Счетоводов об этом хранятся данные, может, вместе с завещанием. Если они взлетят на воздух, то его дочь и внук ничего не получат! Все затихли. Часы пробили полночь.

Один день до Страшдества.

— Что мы должны сделать? — спросила Ангва, поднимаясь. — Сэр, почему вы уверены, что бомбы взорвутся на Страшдество? — Моркоу тоже поднялся. — А если раньше? Ваймс молчал. На леске, на которую они только что так ловко и последовательно нанизывали бисер мыслей и событий, вдруг образовался большой узел. Он вновь принялся ходить по комнате, не чувствуя усталости. — Ты ждал когда-нибудь подарка, капитан? — спросил Ваймс. — Сэр? Ваймс остановился и посмотрел на Моркоу долгим взглядом. — Ждал, конечно. Ты знал, что подарок будет. Не знал, что подарят, но уже с самого утра ждал. Потому что подарки дарят в праздник. Не за день до. Не после. Вдруг вспомнилось перо. Почему Хэвлок задал тогда этот вопрос: «Что ты делал там, позволь спросить?». Значит, Хэвлок знал, что Ваймс был там и что делал. И Ваймс всегда понимал это, просто не дал себе труда поразмыслить. Он закрыл глаза ладонью. Моркоу молчал. — Грейвуд хочет сделать подарок, — сказал Ваймс, не отнимая руки. — Извращённый, абсолютно ублюдский, но подарок. Городу. Себе. Он ждал этого дня, понимаешь? Готовился к нему. Но он не будет ждать ещё один и откладывать. Страшдество, — он глянул на капитана красными глазами, — это день, когда все празднуют. И никто не ждёт удара. — Но, сэр… — Я знаю, капитан, — перебил Ваймс. — Знаю, что это не доказательство. Но это всё, что у нас есть. Он помолчал. Потом добавил тихо: — Мы все видели погибших детей сегодня, капитан. Детей, которые ждали. И я не хочу видеть это снова. А ты? В кабинете стояла тишина. Каждый вновь проживал те ужасные минуты и часы, когда из-под обломков доставали мёртвых и раненых. Моркоу смотрел на Ваймса. — Я проверю Гильдию Счетоводов, — решительно произнесла Ангва. — Сейчас. Ночью. Моркоу выставил ладонь, останавливаясь её, но смотрел он по-прежнему на командора. — Сэр, разве мы можем действовать? Патриций приказал ждать… — Я знаю, что он приказал. — Но… — Я знаю, что это значит! — перебил его Ваймс, не давая закончить. — Знаю, что будет, если я ошибусь. Но если я прав, а мы ничего не сделаем, то уже завтра взорвутся здания. Погибнут люди. Опять. Он умолк. Уголок конверта снова кольнул его кожу. Ваймс сжал кулаки, портсигар, который он достал, впился в ладонь. — Я отвечу перед патрицием. Если понадобится. Но сейчас — мы действуем. Моркоу кивнул. Неуверенно, будто решение, которое он принимал, должно было прийти окончательно. Но потом взглянул на Ангву. — Я пойду с тобой. И оба, не теряя времени, тут же вышли. Ваймс приказал Шельме пойти немного поспать, а сам, посидев ещё немного и докурив, отправился наверх. В свою старую крохотную спальню. Он оглядел комнату. Даже при свете одной свечи Ваймс видел пыль толщиной с палец. Он уже и не помнил, когда в последний раз здесь ночевал. Оставив свечу на подоконнике, он снял нагрудник и кольчугу, бросив их на пол, уселся на продавленную кровать и уронил голову на руки. Ваймс ждал этого момента. Он хотел сделать это один, в тишине. Достал конверт из кармана, потрогав острый уголок, зачем-то понюхал его. Может, он будет пахнуть им? Нет, просто бумага и краска. Он вскрыл, достал записку. Всего одно слово. «Возвращайся» Ваймс уставился на него. Сердце оглушительно ревело в груди. Руки тряслись. Зверь внутри до предела натянул цепь. Не в силах выдержать боль, он стиснул челюсть, сквозь сжатые зубы прорычал. Резко встал. «Возвращайся» Продолжая сжимать записку, он наклонился, подбирая кольчугу и нагрудник, и начал одеваться. Руки не слушались. Он почти справился с кольчугой. Но тут комната качнулась в глазах. Злость нахлынула внезапно, накрыла. Ноги стали ватными. Волны ярости, словно девятый вал, бились о его тело. Они сносили, раздирали, разрывали в клочья. Ваймс снова сел на кровать, закрыл лицо, застонал глухо. Прямо сейчас, в эту минуту, он умирал от невыносимого желания обнять Хэвлока, чтобы всё, что было между ними, повторилось вновь, и повторялось до тех пор, пока мир не прекратит своё существование, чтобы это длилось вечно, чтобы запах — его запах — никогда не исчезал, чтобы он был его запахом, чтобы руки, пальцы, губы были его, в нём, внутри и даже там, где тьма и зелёный свет, на самом дне, чтобы Хэвлок был этим зелёным светом, его силой и величайший уязвимостью, чтобы слова «Рядом», «Ты самое лучшее», «Возвращайся» звучали всегда и во всём и были правдой, чтобы мир был таким, чтобы сам Ваймс был таким, который мог бы сейчас взять и вернуться, войти в спальню, прижаться крепче, прижать его ладонь и пальцы к своим губам, чтобы видеть снова и снова потемневший тяжёлый взгляд Хэвлока, который услышал его молитвы, который, сумев добраться до самого хрупкого под тысячью слоев травм, боли и страха, понял его — Сэма — желание принадлежать ему, хотя бы в ту ночь, но быть его, быть тем, кого выбрали и кого боятся потерять… Ваймс сполз с низкой кровати на колени. Если бы он умел плакать, то плакал бы сейчас. Но он не умел. Не мог. Как не мог вернуться к Хэвлоку. Если он пойдёт, то уступит — и перестанет быть собой. Не мог, потому что не знает, как быть рядом, когда они так далеки… Он поднялся, не зная, сколько просидел так. Может, несколько минут, может час, два. Пальцы по-прежнему дрожали. Боль по-прежнему жгла его грудь. А тоска… Тоска теперь стала его жилами. Его венами. Его мозгом. Словно яд, к которому организм начинает привыкать. Свеча почти оплавилась. Ваймс погасил её и сел на кровать. Записка все ещё была в руке. В темноте он на ощупь убрал её обратно в конверт, который положил в нагрудный карман рубашки. «Возвращайся» Эхо глухо пульсировало в ушах. Словно сам Хэвлок повторял это слово раз за разом. Измученный, опустошённый борьбой, он лёг. Уткнулся лицом в подушку и что-то тихо простонал. И ничто в мире, кроме этой пыльной старой подушки, не слышало имя Хэвлока, которое слетало с губ Ваймса. Ветинари слышал, как на городских башнях пробило один раз. Он бросил взгляд на дверь. В спальне было тихо. Камин догорал, бросая последние красные отсветы, угли потрескивали. На столе горело несколько свечей. Рядом со стопкой бумаг и чернильницей лежало перо — чёрное, лохматое, с обломанным концом. Ещё сегодня утром он писал им и думал, что сейчас оторвется. Но кончик держался на последнем волоске. Держался, как держится он сам, не зная, зачем, не зная, сколько ещё, и что будет, если волосок лопнет, когда перо сломается окончательно, когда Сэм прочитает записку и, может быть, не поймёт, или поймёт, но не придёт, или придёт, но не сейчас, или не сейчас, а может никогда, и эта мысль — «никогда» — вползала в его сознание, как холодный туман с реки, как чёрные тени из углов, постепенно захватывая пространство, пожирая, оставляя лишь пустоту, вползала, как тишина, которая давила на плечи, на грудь, на виски, от которой он пытался спастись, бросая взгляды на дверь — закрытую, неподвижную, немую, видя, как догорают одна свеча за другой, как горящие угли превращаются в седой пепел, как погружается окончательно комната во тьму, пока он сидел, сжимая подлокотники кресла и думал о том, что стоило сказать не «возвращайся», а что-то другое, что заставило бы его прийти, чтобы он захотел прийти, но он не знал, никогда не знал, как управлять им, потому что невозможно было управлять тем, кем являлся в сущности Сэм, но он действительно больше не хотел управлять, потому что узнал, увидел, ощутил, пробив наконец глубину своего холодного мира, то настоящее, хрупкое, то, что нельзя взять — это могут только отдать тебе, посвятить, доверить, чтобы оно стало и твоим тоже, частью тебя, чтобы не было отрезка времени, в котором Сэм уходит, как уходит всё, что было, и ничего не остаётся, кроме как смотреть на дверь, на перо, на свои руки — холодные, напряжённые, и ждать, ждать всю ночь, и ждать завтра, как ждал двадцать лет до этого. Сидя неподвижно, он слышал слова Сэма, слетавшие шёпотом с его губ прошлой ночью, и снова отвечал ему только «Ты лучшее», и жалел, что не сказал других слов, не мог произнести их даже в тот момент, когда Сэм, сам того не понимая, отдавал, посвящал, просил, смог преодолеть и перешагнуть через то, что не смог преодолеть Хэвлок, даже когда принимал самое сокровенное и невинное, потому что не умел, не осознавал масштаба, и мысль об этом не отпускала, жгла, кромсала тьму на белые полосы, так похожие на его шрамы, шрамы человека, заполнившего ледяную пустоту, которую он всегда считал нормой, но только не теперь, теперь это было нестерпимой пыткой, удушением, разрывающим натиском, заставляющим уже неотрывно смотреть на дверь так, что болели глаза, так, что всё вокруг перестало существовать, слилось в тёмное мутное пятно — комната, камин, пустое кресло напротив, его собственные сведённые судорогой пальцы, он сам. Ничего не оставалось, кроме как дышать, делать вдох и выдох, пока не наступит утро, пока он снова не напишет ему, пока не взглянет в глаза, и кроме как ждать, ждать, ждать. Ангва прижалась носом к земле, обошла улицу. Моркоу стоял в нише заложенного окна, держа мешок с её вещами. Он доверял ей, но что-то не давало покоя. Может, то, что они нарушают приказ патриция. А может — что-то другое. Волчица рыкнула и метнулась к главному входу. Моркоу — за ней. Он постучал. Тихо. Потом громче. Дверь приоткрылась, Ангва втиснулась в щель и исчезла. — Эй! — охнул охранник. — Доброй ночи, мистер Бронз, — сказал Моркоу, переступая порог. — Мы ненадолго. — Капитан? — Бронз узнал его, но не обрадовался визиту. — Какого чёрта… — Проверка безопасности, — Моркоу говорил тихо, но твёрдо. — Вопрос жизни и смерти. Прошу не поднимать шум. Бронз посмотрел на него. На тёмные круги под глазами, на форму, которая была чистой только утром. Помедлил. Кивнул. — Давно спал, капитан? — Давно, — Моркоу медленно моргнул. Бронз вздохнул. Ушёл на кухню. Вернулся с чашкой чая, но Моркоу уже не сидел на месте. В холле появилась волчица. Она выхватила мешок с вещами из рук капитана, скрылась в тёмном коридоре. Через минуту вышла — уже в человеческом обличье, поправляя нагрудник. — Всё чисто, — тихо сказала Ангва. — Ничего. Моркоу кивнул. Она взяла его под руку. — Вернёмся в Ярд. Отдохнём несколько часов. Они вышли. Дверь закрылась. Бронз остался стоять с чашкой в руке, глядя на закрытую дверь, на пустой холл, на стеллажи с папками, которые ждали утра. В Продолговатом кабинете горела всего одна свеча. Патриций стоял у окна, глядя на ночной город. За его спиной бесшумно скользнула тень. — Ваша Светлость, — голос Уилфри был шелестящим, почти неразличимым. — Донесение. Ветинари кивнул, не поворачиваясь. — Капитан Моркоу и сержант Ангва прибыли в Гильдию Счетоводов. Провели осмотр. Ничего не обнаружили. Покинули Гильдию двадцать минут назад. Ветинари молчал. Уилфри ждал. — Они действовали по приказу командора? — наконец спросил он ровным тоном. — Да, Ваша Светлость, — клерк сделал паузу. — Сам командор остался в участке и не покидал его. Секунды медленно отсчитывали тишину, но Уилфри не уходил, чувствовал: есть что-то ещё. Он не двигался, знал, что патриций думает. — Он получил записку? — спросил Ветинари. — Да, Ваша Светлость. — И, — голос дрогнул, но только сам Ветинари уловил это, — он пришёл? Клерк помедлил. Потом ответил почти беззвучно: — Нет, Ваша Светлость. Патриций не ответил. Лишь смотрел бесстрастным взглядом на город, на тьму за окном. На то, чего не было. Уилфри бесшумно исчез, поняв, что разговор окончен. Когда Ветинари сел за стол и зажёг ещё одну свечу, часы на башнях отбили четыре. Он притянул к себе стопку бумаг. До рассвета ещё долго, зимой светлеет поздно. Затем патриций резко поднялся, вышел в тайный пыльный коридор, которым почти не пользовался, прошёл по нему и толкнул стену. Зеркало в его спальне отъехало в сторону. Ветинари осмотрел комнату — в ней никого не было. И вид пустой постели, где в последнее время, распластавшись поперёк и сминая простыни и одеяла в комок, всегда был Сэм, кольнул его разум, будто в него вогнали тонкую ядовитую иглу. Ровно в шесть утра, когда полоска рассвета только появилась над горизонтом, в домах и особняках глав Гильдий, лордов и леди раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Посыльные в ливреях патриция — безмолвные, торопливые — вручали конверты с чёрной сургучной печатью и оттиском литеры «V» и исчезали в предрассветном тумане. В Псевдополис-Ярде тоже появился посыльный. Ваймса, провалившегося в тяжёлый мрачный сон, тоже разбудил громкий, но деликатный стук. Он сел на кровати, не понимая, где находится, не узнавая обстановки. Комната была тёмной, пыльной, чужой. Потом вспомнил. Конверт, который он положил в карман, ощупал его онемевшими пальцами. Слово, которое теперь везде было с ним, казалось, звенело, как колокол, даже во сне. — Сэр! — за дверью стоял Моркоу и продолжал стучать. — Сэр, патриций созывает экстренное собрание через час, в Крысином зале. Ваймс не ответил. Сидел, глядя в стену невидящими глазами. Потом встал, начал быстро одеваться. Тело не слушалось его, будто набито тугими комками ваты. В голове гудели разбитые осколки. Наконец он вышел, не здороваясь, выхватил послание из рук капитана и стал спускаться вниз. Налил себе кофе, снова едва не разлив половины, и утопал в свой кабинет. В участке было оживлённо. Несмотря на раннее утро, сонливость и подавляемые зевки, практически все были на ногах, в кружках дымился кофе. Ваймс раскрыл конверт. Текст был написан почерком секретаря Стукпостука и, скорее всего, был для всех одинаков. Семь утра, Крысиный зал, экстренное совещание. Явка обязательна. Ваймс закурил. Первая осознанная мысль, пробившая плотную, сжатую пелену головной боли, была о том, что все его вещи лежат в спальне Хэвлока. Даже зубная щётка и бритва. Он зло хмыкнул — что ж, придётся идти в грязной форме, в которой он вчера полдня ковырялся в завалах и обломках после взрыва. Он встал, небрежно бросив срочное приглашение на стол, и прошёл в ванную. Открыл кран в медной ванне и, не раздеваясь, наклонил голову, подставляя её под струю горячей воды. Нашёл кусок мыла и кое-как смыл грязь с волос и лица. Полотенца не оказалось. Поэтому он, как был, мокрый, со стекающей водой на одежду, на пол, вышел в дежурку. Остановился посередине. До собрания оставалось полчаса. Почему Ветинари собирает всех так рано? Кого он созвал? Глав Гильдий? Знать? Наверняка это не последние люди в городе. Что Ветинари хочет обсудить? Режим повышенной опасности? Чтобы все были предельно осторожны и внимательны? Чтобы проверяли свои кабинеты, залы, подвалы и чердаки? Он ждёт удара, не так ли? После вчерашнего, после взрыва в Гильдии Убийц он, как патриций, был просто обязан что-то предпринять. Об этом все знают. Потому что все этого ждут от него. В такие моменты, когда угроза нависает над городом, все смотрят не друг на друга. Все смотрят на Ветинари… Все знают. Все знают, что он должен что-то сделать. Все знают, что он обязан что-то сделать. Созвать совет, собрать людей. Собрать их в одном месте! — Моркоу! Ангва! — заорал он, уже мчась к дверям. — Со мной! Быстрее! Он бежал по Брод-авеню, по Медному мосту, видя, как кареты съезжаются к дворцу, как из них выходят все, кто был приглашён. Сонные, недовольные, ворчливые. Ваймс бросил взгляд на часы. Пять минут до начала. Он прибавил скорости, влетел в раскрытые дворцовые ворота, толкнув кого-то по пути. Бежал, обгоняя неохотно плетущихся глав Гильдий. Моркоу и Ангва едва поспевали за ним. Ваймс ворвался в Крысиный зал, оттолкнув главу Гильдии Воров. Боггис зашипел ему что-то вслед, но Ваймс не слышал, он взглянул на Ангву. Та, тяжело дыша, уже втягивала воздух через нос. — Командор, — раздался спокойный голос Ветинари, сидевшего во главе стола. — Что происходит? Ваймс кинул на него взгляд, но не смотрел в глаза. — Проверка безопасности, — жёстко ответил он, — Ваша Светлость. Ваймс оглядел зал. Почти все места уже были заняты. Главы Гильдий, советники, адвокаты, лорды, герцоги, в том числе и только что прибывший лорд Растлен. Кое-кто, склонив друг к другу головы, уже обсуждали вчерашний взрыв в Гильдии Убийц. Ангва прошла вдоль стола, он следовал за ней. Вдруг она остановилась, секунду прислушиваясь, а потом указала пальцем вниз. — Здесь, — шепнула она. Ваймс наклонился, увидел короб, прикреплённый к столешнице снизу, опустился на колени и заполз под стол. За столом поднялся шум и возмущённый ропот. — Всем тихо, чёрт вас дери! — раздался грозный голос Ваймса из-под стола. В коробе чуть слышно тикало. Он пополз вокруг, пытаясь рассмотреть его. Теперь он и сам чувствовал запах порошка №1. И тут, с другой стороны, он увидел циферблат часов. Маленькая стрелка смотрела ровно вверх, указывая на двенадцать. Средняя почти приблизилась к ней — осталось всего три деления. Секундная быстро бежала по кругу. Ваймс выскочил, ударившись головой об край стола. — Всем выйти! — закричал он. Никто не двинулся. — Бомба! Под столом! Две минуты! ВСЕ ВОН!!! — заорал Ваймс не своим голосом. А затем моргнул. Зал, люди в панике, толкающие друг друга — всё вновь стало красным. Он кинулся к столу, пытаясь перевернуть его, но ножки стола оказались намертво вмурованы в пол. Ваймс видел, как спокойно поднялся Ветинари, глядя на него. И на миг в его глазах отразился отблеск красных глаз Ваймса. — Ангва, Моркоу, — прорычал Ваймс, не сводя взгляда с Хэвлока. — Выводите всех! Живо! — Сэр, но вы… — Выводи! Ангва колебалась с секунду, а потом схватила за ворот первого попавшегося лорда и потащила его выходу. Ваймс стянул свой плащ, подложил вниз под короб с взрывчаткой, сдёрнул со стены огромный боевой топор, висевший между портретами бывших патрициев и королей, и со всей дури ударил по столу. Во все стороны полетели лакированные щепки, затем жёлтые. Он рубил быстро, упорно, пока не увидел дыру и свисающий короб на одном гвозде. Нырнул под стол, выдрал его окончательно, секундная стрелка, делая последний круг, приближались к двенадцати. Ваймс бросил топор в окно и следом за ним — завёрнутую в его плащ бомбу. Кинулся на пол, прикрыв голову руками. Рвануло сразу — за окном, прямо в воздухе. Ухнуло, загремело, с неестественно длинной паузой. Дрогнули стены. Ваймса обдало ливнем из осколков стекла и камня. Зал заволокло дымом и пылью. Краем глаза и в красном свете он успел заметить Смерть. Тот спокойно стоял у выбитого окна, глядя на большие стеклянные песочные часы. Смерть покачал головой, вздохнул и исчез. Звон в ушах стоял такой, что Ваймс зажмурился. На затылке, шее и руках, которыми он прикрывался, нещадно кололо, будто тысяча пчёл жалили его одновременно. Он провёл ладонью по шее, на ней осталась кровь. Ваймс моргнул. Мир стал обычным, тёмным, цветным, пыльным, звенящим. Он закашлялся. И увидел Ветинари, стоящего в дверях. Тот не двигался и не сводил с Ваймса странного взгляда. Затем двинулся к нему. Стекло хрустело. Холодный ветер гулял по залу, разнося обрывки бумаг и перьев. Хэвлок наклонился к нему. Стёр каплю крови со скулы большим пальцем. Ваймс посмотрел ему в глаза. И видел, видел в глубине зрачков красный. — Живой? — одними губами спросил Хэвлок. — Живой, — хрипло ответил Ваймс. Голос дрожал. Руки дрожали. Он с трудом поднялся на ноги. Рубец на плече пылал — он не простил ему десятки ударов топором. Ваймс сжал плечо грязными пальцами. Он ещё раз взглянул на Хэвлока. И вдруг увидел в его глазах то, чем сам был той ночью, в их спальне — мольбу. Безмолвную. Горящую. Полную боли. Пыль оседала вокруг. Сквозняк метался по разрушенному залу. Осколки тускло поблёскивали в свете бледного утра. Ваймс протянул руку. Через бездну, разделявшую их, через мрак прошедшей ночи. И сжал его напряжённые, подрагивающие пальцы в своих. — Я должен идти, — тихо сказал он севшим голосом. — Грейвуд ещё не закончил. Ветинари кивнул. А после того, как Ваймс скрылся в дверях, поднял руку и посмотрел на свои пальцы. На них осталась кровь Сэма. Хэвлок прикрыл глаза.