Бэд трип Йорвета в паутине Ллос

Сны стали для Йорвета вторым кругом ада. Если в реальности его терзала Матрона, то в забытьи его преследовал призрак прошлого — грубый, прокуренный голос Вернона Роше. Сначала это были лишь обрывки: лязг доспехов в темерском лагере, запах дешевого табака и ворчание Роше, который спросонья проклинал «беличье отродье». Но связь крепла. В своих видениях Йорвет видел Вернона, сидящего у костра; тот тер лицо ладонями, сплевывал в огонь и вслух, не таясь перед своими «полосками», рычал: — Чума на твою голову, бестия одноглазая... Другим парням девки пышногрудые снятся, а мне — ты, в шелках этих бабских, пятки лижешь своей черной паучихе, как побитый пес. Тьфу! Йорвет просыпался в холодном поту. Позор в мире дроу был его личной ношей, его платой за жизни отряда. Но знать, что заклятый враг — человек, которого он презирал и в то же время уважал за суровую солдатскую честь — становится невольным свидетелем его падения, было невыносимо. Йорвет понимал, что Роше видит всё: и как он дрожит под ударами плети-змеи, и как его тело против воли откликается на магические ласки Матроны. Для эльфа это было хуже смерти. Роше видел не полководца, а сломленную игрушку, «консорта», лишенного права даже на крик боли. С каждым сном детали становились четче. Йорвет чувствовал, как Вернон начинает приглядываться к деталям окружения — к странной архитектуре из грибов и камня, к гербам дома дроу. Рано или поздно Роше поймет, что это не игра воображения, а трансляция из живого ада. В присутствии Матроны Йорвет вынужден был играть свою роль еще яростнее. Он знал, что Роше «смотрит», и от этого его покорность становилась еще более горькой. Он ненавидел себя за то, что его унижение стало достоянием врага, но не мог позволить себе сорваться — любая тень неповиновения стоила бы Киарану и остальным скоятаэлям долгих дней, если не лет, запредельных храмовых пыток. — Смотри, Роше, — мысленно шептал Йорвет, подставляя шею под золотой ошейник. — Смотри, до чего докатился твой «старый знакомый». Но не смей меня жалеть. Он сгорал от стыда, представляя, как Роше когда-нибудь расскажет об этом в таверне, но в глубине души его точил безумный вопрос: почему их сознания связались именно сейчас? Неужели старая ненависть, помноженная на новую боль, стала настолько сильна, что пробила брешь между мирами?