Голоса бездны

Вот уже прошла неделя с того дня, как Мелисса уехала. Неделя — вроде бы маленький срок, но для Оливии она растянулась в бесконечность. Каждый день был похож на предыдущий, но при этом всё изменилось. Оливия погрузилась в тренировки с таким ожесточением, которого в ней не видели даже родители. Она вставала затемно, когда солнце ещё только начинало золотить крыши Хейвена, и шла в зал раньше отца. Она отрабатывала удары до кровавых мозолей, до дрожи в коленях, до того состояния, когда мышцы отказывались слушаться. Шитьё отошло на второй план — машинка простаивала, ткани пылились на полках, эскизы оставались недорисованными. Теперь у неё была цель, не мечта, не желание — а цель. Догнать Мелиссу. Стать той, кого не нужно будет оставлять дома. Той, кто сможет встать рядом с сестрой и не быть обузой. Отец хвалил её успехи — сдержанно, по-своему, но хвалил. Мама смотрела с тревогой, иногда задерживаясь в дверях зала дольше, чем нужно, но ничего не говорила. Она знала: Оливия должна пройти через это сама. Каждый вечер они с мамой садились за чашечкой чая. Раньше это место занимала Мелисса — они втроём сидели, пили травяной настой, который Лита заваривала по особому рецепту, и болтали обо всём и ни о чём. Мелисса рассказывала о тренировках, Оливия — о своих новых эскизах, мама — о новостях из города. Место Мелиссы пустовало, чашка на столе стояла нетронутая, и каждый раз, когда взгляд падал на неё, внутри что-то щемило. Вот и сегодня — очередной такой вечер подходил к концу. Оливия допила свой чай, поставила чашку на стол и поднялась. — Спокойной ночи, мам, — сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать Литу в щёку. — Спокойной ночи, малышка, — ответила та, погладив дочь по руке. — Выспись как следует. Завтра трудный день. Оливия кивнула и направилась в свою комнату. Перед сном она всегда проветривала — это была привычка, которая осталась ещё с детства. Она открыла окно пошире, впуская вечерний воздух — прохладный, с нотками переработанного металла и сухой листвы, которая уже начала опадать за пределами Хейвена. Зашла в комнату, сделала шаг — и замерла. В воздухе витал запах. Резкий, чужой, незнакомый. Не тот, что принадлежал дому. Не тот, что мог принести ветер с улицы. Это был запах духов — приторных, с тяжёлым древесным ароматом, от такого хотелось только отвернутся и не вдыхать. Такой запах не появляется просто так. Его приносят с собой. Оливия медленно сняла с шеи наушники. Те привычно дрогнули, потяжелели, превращаясь в длинное лассо из спутанных проводов. Один конец она оставила свободным, другой намотала на руку — так, чтобы можно было мгновенно выбросить вперёд, обездвижить, защититься. В комнате было темно. Выключатель находился в противоположном конце — дурацкая планировка, которую она всегда ненавидела. Сейчас эта дурацкая планировка казалась ловушкой. «Ужасная планировка дома», — пронеслось в голове, и эта мысль была такой обыденной, такой нормальной, что на секунду стало легче. Оливия моргнула, привыкая к темноте. И тогда произошло то, что случалось с ней редко, только в моменты настоящего напряжения. Её глаза засветились. Она редко использует дзинки в нужном для него русле. Зелёным. Почти оливковым — в тон имени, которое дали ей родители. Этот свет был слабым, едва заметным, но его хватало, чтобы разглядеть комнату. В глазах отражались очертания мебели, тени, которые двигались вместе с ней, и странный силуэт — там, у окна. Или ей только казалось? Она медленно двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно. Лассо свисало с запястья, готовое сорваться в любой момент. Каждый шаг давался с трудом — не от страха, а от того, что она не знала, кого или что встретит. Но её готовили к этому. Мелисса учила её. Отец учил её. Она должна была справиться. На полпути к окну нога наткнулась на что-то мягкое. Оливия опустила взгляд. На покрывале, которое валялось на полу, аккуратно, будто кто-то специально положил его так, чтобы она не могла не заметить, лежал конверт. Она подняла его, отложила на тумбочку. Сначала — окно. Сначала — проверить, не таится ли кто в темноте. Она подошла к окну, выглянула осторожно, краем глаза, так, чтобы её не заметили, если кто-то смотрит снаружи. Никого. Пустая улица, фонарь мерцает, ветер шевелит кусты. Но запах — тот самый, чужой — тянулся именно отсюда. Из открытого окна. Будто тот, кто был здесь, ушёл через него. Оливия резко захлопнула раму, задвинула засов и задёрнула шторы — плотные, тяжёлые, которые обычно держала открытыми, чтобы утром солнце будило её. Теперь они казались единственной защитой. Она подошла к кровати, села на край и взяла конверт. Сердце колотилось где-то у горла, пальцы чуть заметно дрожали. На конверте было написано всего одно слово. Её имя. Оливия. Ни обращения, ни адреса, ни обратного адреса. Только имя. Аккуратным, каллиграфическим почерком, который она никогда раньше не видела. Она повертела конверт в руках, изучая со всех сторон. Бумага была плотной, и не той, что продавали на рынке Хейвена. На уголке — едва заметный узор, похожий на герб, но слишком стёртый, чтобы разобрать. «Кто мог это оставить? Как они попали в дом? Как прошли мимо отца?» Осторожно поддев край, Оливия вскрыла конверт. Внутри оказался лист такой же дорогой бумаги, сложенный втрое. Она развернула его. Почерк был тем же — аккуратным, уверенным, с лёгким наклоном. Она начала читать. --- Ну здравствуй, дорогая Оливия. Ты меня не знаешь. Пока. Но я знаю о тебе всё. Твои мечты, твои страхи, твои секреты. Например, я знаю, что ты до сих пор хранишь ту шпильку, которую Мелисса подарила тебе в детстве. Знаю, что ты боишься грозы, хотя никогда никому не признаёшься. Знаю, что втайне от отца ты шьёшь платья и мечтаешь, чтобы однажды твои работы увидел весь мир. Не бойся. Я не враг тебе. Я — тот, кто может дать тебе то, чего ты хочешь. Встретимся через три дня. На площади у старого фонтана. Приходи одна. Если расскажешь кому-нибудь — я узнаю. Обещаю. До скорой встречи. --- Письмо выпало из рук. Оливия сидела, не в силах пошевелиться. В голове билась только одна мысль, пульсирующая, как открытая рана: «Откуда они знают про грозу? Откуда они знают про шпильку? Откуда они знают про…» Она не договорила. Не могла. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже ветер за окном стих, будто и он затаил дыхание. Оливия медленно, словно в замедленной съёмке, подняла письмо, сложила его, убрала обратно в конверт. Спрятала под подушку. Легла. Закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как стучит сердце. Ровно, настойчиво, как метроном. Рядом с кроватью на тумбочке лежали наушники — обычные, не активированные. Она протянула руку, нащупала их, надела на шею. Стало чуть спокойнее. «Мелисса, что мне делать?» — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Она знала, что должна рассказать родителям но а если нет, если расскажет и произойдут что то страшное. И эти мысли разрывали её всю ночь на части. --- Мелисса проснулась рано, как всегда. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Она лежала, глядя в потолок, и не торопилась вставать. Это было её маленькой роскошью — эти несколько минут тишины, когда никто ничего от неё не требует, когда можно просто лежать и думать. За стеной послышался шум. Что-то упало, потом раздалось приглушённое ругательство, потом снова тишина, потом шаги, грохот, снова ругательство. Энджин проснулся. Грис был прав — сосед оказался шумным. Но Мелисса заметила странную вещь: этот шум её не раздражал. Совсем. Он стал частью утра, частью ритма, к которому она начала привыкать. Более того — когда за стеной было тихо, ей почему-то казалось, что чего-то не хватает. «Странно, — подумала она. — Раньше меня бесило любое лишнее движение. А теперь…» Она не закончила мысль. Встала, оделась, привычно проверила катану. Кроссовки — на ноги, волосы — распустила. Всё как всегда. Всё как надо. Она уже собралась выходить, когда её желудок издал протяжный, требовательный звук. Вчера она пропустила ужин — была в зале до позднего вечера, отрабатывая новые связки, и просто забыла поесть. Сейчас организм напоминал о себе со всей настойчивостью. — Иду, иду, — пробормотала она, выходя в коридор. Там было тихо. Слишком тихо для восьми утра. Она уже хотела двинуться в сторону столовой, когда дверь напротив распахнулась с таким грохотом, что Мелисса вздрогнула и рефлекторно положила руку на катану. Энджин вылетел из своей комнаты, как пробка из шампанского. Жёлтые волосы — выгоревшие на солнце, почти соломенные — торчали в разные стороны, придавая ему сходство с одуванчиком, который пережил ураган. На плече висело полотенце, в зубах — незажжённая сигарета. Босой. В одних штанах. И с совершенно диким выражением лица. — А-а-а! — протянул он, застыв на месте и уставившись на Мелиссу с видом человека, который только что обнаружил, что его комната летает, а он в ней — нет. — Нефертити! С добрым утром! Он сделал шаг к ней, и Мелисса инстинктивно попятилась. — Ты не видела мои носки? — спросил он трагическим шёпотом. — Я их вчера куда-то закинул, а теперь они исчезли. Украли. Думаю, это был Занки. У него зависть к моим носкам, я же говорил. Мелисса моргнула. Раз. Два. Три. — Я… не видела твоих носков, — ответила она осторожно, будто разговаривала с душевнобольным. Или с тем, кто проснулся не с той ноги, а с той стороны реальности, где носки имеют собственный разум и сбегают от хозяев. — Жаль, — он вздохнул так, будто речь шла о смерти близкого родственника. — Придётся идти босиком. — Он перевёл взгляд на её кроссовки, прищурился, оценивая. — Или в твоих? Нет, не подойдут. Ты мелкая. — Я не мелкая! — отрезала Мелисса, хотя в душе понимала, что спорить с человеком, который только что объявил войну собственным носкам, бессмысленно. — Для меня мелкая, — Энджин расправил плечи, принимая величественную позу. — Я, знаешь ли, высокий и статный. Как дуб. Или как тополь. Выбирай, что романтичнее. — Ни то ни другое не романтично, — буркнула Мелисса. — Скорее баобаб. —чуть тише продолжила она. — Ты просто не разбираешься в деревьях, — парировал он, не смутившись. — Я тебе потом лекцию прочитаю. С презентацией. И с картинками. Он уже собирался развить эту гениальную мысль, когда из-за угла, бесшумно и эффектно, как пантера, вынырнула Зизи. Сегодня она выглядела так, будто собиралась не на базу чистильщиков, а на модный показ. Короткая майка, открывающая живот, штаны с заниженной талией, на шее — куча цепочек, звенящих при каждом шаге. На губах — яркая розовая помада, которая, кажется, была нанесена с единственной целью: чтобы её заметили. И чтобы, заметив, не смогли забыть. — Энджи-и-ин, — пропела она, подходя вплотную и игнорируя Мелиссу так, будто та была не человеком, а частью интерьера. — Ты сегодня такой… взъерошенный. Давай я причешу твои волосы? Она протянула руку и провела пальцами по его жёлтым прядям, слишком медленно, слишком нарочито. Жест был рассчитан на то, чтобы выглядеть небрежным и соблазнительным, но вышел скорее собственническим. Энджин, не меняя выражения лица, посмотрел на её пальцы, потом ей в глаза. В его взгляде читалось искреннее, почти научное любопытство. — Зизи, — сказал он, — ты чего, с утра уже пьяная? — Я вообще не пью, — обиженно надула она губы, но руку убрала. — Просто я заметила, что ты сегодня особенно… взлохмаченный. Может, сходим куда-нибудь? Я знаю одно место, там делают отличный кофе. — Я кофе пью в столовой, — ответил он, наконец прикуривая сигарету, которую всё это время держал в зубах. — Потому что он там отвратительный, и это единственное, что помогает мне не забывать, что я нахожусь в аду. Постоянная напоминалка. Без неё я бы уже поверил, что попал в рай, а там, как известно, скучно. Зизи не сдавалась. Она отступила на шаг, окинула его оценивающим взглядом — снизу вверх, медленно, с намёком — и усмехнулась той самой улыбкой, которая, по её замыслу, должна была лишать мужчин дара речи. — Может, тогда просто прогуляемся? Ты мне покажешь что-нибудь интересное. — Покажу, — кивнул Энджин с ангельской серьёзностью. — Вон там, за углом, мусорный бак. Там живёт семейство енотов. Очень интересные ребята. У них своя иерархия, социальные связи, они даже делятся едой. Но ты им не понравишься. Они привередливые. Зизи закатила глаза так сильно, что, казалось, ещё чуть-чуть — и они вывихнутся. Мелисса, стоявшая всё это время в стороне, вдруг почувствовала, что уголки её губ предательски ползут вверх. — Ты невыносим, — бросила Зизи, разворачиваясь так резко, что цепочки на шее звякнули, как маленькие колокольчики. — Спасибо, я стараюсь, — крикнул ей вслед Энджин. Зизи ушла, хлопнув дверью в конце коридора. Энджин проводил её взглядом, покачал головой и, достав из кармана вторую сигарету, прикурил её от первой. Мелисса смотрела на это представление с чувством лёгкого недоумения и странного, почти запретного веселья. — Ты жёстко с ней, — заметила она. — А она жестко липнет, — парировал он, выпуская клуб дыма в потолок. — Я вообще-то человек серьёзный, вдумчивый, философского склада ума. Мне нужны глубокие беседы о смысле бытия, а не предложения сходить «куда-нибудь». Куда? На свалку? Я там и так работаю. Мне для отдыха нужно что-то более… вдохновляющее. Например, полежать на диване и подумать о том, почему носки всегда теряются по одному. — Ты не серьёзный, — сказала Мелисса, но в голосе уже не было прежней резкости. — Это ты так думаешь, — он посмотрел на неё с видом оскорблённого гения. — Потому что не видела меня в моменты глубокой задумчивости. Например, сейчас. — Он замер, глядя в одну точку на стене. — Я думаю о смысле жизни. И о том, где мои носки. Это две главные загадки бытия, и я намерен их разгадать. Он вздохнул, затянулся, потушил сигарету и, наконец, заметил, что стоит перед ней с полотенцем на плече, босиком и в одних штанах. — Ладно, пойду искать, — сказал он, направляясь к своей комнате. — Если увидишь Зизи — скажи, что я влюблён в другую.— он нарочито подмигнул ей. — В кого угодно, хоть в тот мусорный бак. Лишь бы отстала. Он скрылся за дверью, оставив её приоткрытой. Мелисса постояла секунду, прислушиваясь к тишине. Из его комнаты доносилось приглушённое бормотание: «Носки, где вы, сволочи…» Она усмехнулась и пошла в столовую. «Утро задалось весёлым», — подумала она, и от этой мысли стало как-то теплее. --- Столовая встретила её пустотой. Видимо, все либо ещё спали, либо уже разбежались по делам. Мелисса взяла себе кофе — чёрный, без сахара — и сэндвич с чем-то, что отдалённо напоминало мясо, и присела за дальний столик, у окна. Завтракала она быстро, автоматически, но мысли были далеко. Там, в Хейвене. Дома. Она посмотрела на часы. Восемь пятнадцать. Оливия должна была уже проснуться. Должна была уже быть на тренировке. Должна была… а впрочем, с Оливией никогда нельзя было быть уверенной. Мелисса коснулась чёкера на шее, активировала связь. Первый вызов. Никто не ответил. Второй. Снова тишина. — Совсем страх потеряла, от сестры трубки не брать, — пробормотала Мелисса, нажимая третий раз. На этот раз в динамике послышалось шуршание, потом сонное, недовольное: — Мелисса, ну ты совсем сдурела?! Кто в такую рань звонит?! Мелисса усмехнулась. Она узнала бы этот голос из тысячи — сонный, капризный, чуть хрипловатый со сна. — Сегодня будний день, — сказала она спокойно, отпивая кофе. — Восемь утра. В это время ты должна быть на тренировке. В трубке повисла пауза. Мелисса представила, как Оливия сидит на кровати, хлопает глазами, пытаясь понять, что от неё хотят. Волосы спутаны, на щеке — след от подушки, взгляд — отсутствующий. — Тренировка? — голос Оливии стал чуть более осмысленным. — Точно! А почему отец меня не разбудил?! Мелисса услышала, как сестра подорвалась с места, как что-то упало, раздалось приглушённое ругательство. — Мелисса, всё, давай, мне пора! — голос был уже на грани паники. — Хорошей тренировки, — успела сказать Мелисса, прежде чем связь прервалась. Она убрала руку от чёкера и некоторое время сидела, глядя в окно. За стеклом тянулся серый, унылый пейзаж штаба — бетон, металл, редкие деревья, которые здесь посадили для красоты, но они выглядели такими же искусственными, как всё в этом месте. «Она справится», — подумала Мелисса. — «Она сильная. Просто не знает этого. Или знает, но прячет». Вспомнилось, как они были маленькими. Оливия всегда была другой — мягкой, нежной, будто созданной для чего-то более светлого, чем этот мир из стали и мусора. Она умела видеть красоту там, где Мелисса видела только хлам. Она могла из куска старой ткани сделать платье, от которого захватывало дух. Она умела любить так, что становилось тепло, даже когда вокруг был холод. Мелисса иногда завидовала ей. Не тем талантам, нет. А этой способности — оставаться собой, несмотря ни на что. Не ломаться, не подстраиваться, не становиться твёрже, чем нужно. «А я умею только быть твёрдой», — подумала она. — «Это моя сила. И моя слабость». Она допила кофе, поднялась. Пора было идти. Сегодня её ждала одиночная миссия — первая, без поддержки команды. Энджин сказал, что она готова. Она хотела верить, что это правда. --- За стеной столовой, прижавшись спиной к холодной стене, сидела Зизи. Она не подслушивала. Ну, то есть, она слушала, но не подслушивала. Просто оказалась рядом. Случайно. В это время. Имеет же право человек пройти мимо и остановиться, если заинтересовался? Она услышала, как Мелисса звонила сестре. Услышала её голос — спокойный, уверенный, почти нежный. Таким она его никогда не слышала. Обычно эта рыжая была колючей, как ёж, или холодной, как её катана. А тут — мягкая. Семейное, значит. «Интересно, а у меня был бы такой голос, если бы я кому-то звонила?» — подумала Зизи и тут же разозлилась на себя. — «Нет, я с ними так разговаривать не собираюсь». Она поднялась, отряхнула штаны. В голове крутилась мысль, от которой хотелось избавиться, но она не уходила. «Они такие разные. Эта Мелисса — правильная, идеальная, с её катаной и благородством. И Оливия, которая шьёт платья и, наверное, пахнет цветами, а не жвачкой и потом». Зизи представила Оливию. Такой же рыжей? Или другой? С длинными волосами, наверное. В красивых платьях. Сидит дома, шьёт, мечтает. И ждёт, когда сестра вернётся. — Какая трогательная картина, — прошептала Зизи с такой интонацией, будто пробовала на вкус что-то кислое. — Семейные ценности, мать их. Она выплюнула жвачку, достала новую, сунула в рот. Жевать стало легче. Мысли — нет. «Интересно, что бы сказала эта Оливия, если бы узнала, что её идеальная сестра тут по ночам кофе пьёт с этим… Энджином. Вдвоём. В коридоре. Как подростки какие-то». Зизи остановилась. В голове зашевелилась мысль, которую она сразу отмела, но она тут же вылезла обратно, наглая и соблазнительная. «А что, если… Нет. Глупости». Она прошла по коридору, свернула за угол. У столовой было пусто. Мелисса, наверное, уже ушла. «Не лезь в это, — сказала она себе. — Тебе какое дело? Она тебе никто. Ты ей никто. Просто… просто работаете вместе. И всё». Но где-то глубоко, там, где она прятала всё, что не хотела показывать, шевельнулось что-то липкое и тёмное. Не зависть. Не злость. Что-то другое, чему она не знала названия. Она выплюнула жвачку, наступила на неё каблуком, приклеивая к полу. — Пусть сами разбираются, — сказала она вслух, и в пустом коридоре её голос прозвучал глухо, почти одиноко. Она развернулась и пошла в свою комнату. В спину ей смотрели пустые стены. И ей казалось, что они смеются.