Голоса бездны

Задания следовали одно за другим, словно кто-то наверху решил проверить Мелиссу на прочность или, может быть, просто доверить ей то, для чего она сюда приехала. Сначала она ходила на вылазки в сопровождении кого-то из команды — чаще всего с Рие или Занки. Они работали слаженно, быстро, и каждый раз возвращались с победой. Но потом Энжин сказал что она готова и в принципе может сама ходить. Девушка когда услышала эти слова очень обрадовалась, это означала показатель ее силы, что она не слаба и на нее можно положиться.  Ей давали небольшие объекты — одиночных тварей, пары, иногда тройки. Всё то, с чем она могла управиться без лишнего шума. Она уходила рано утром, возвращалась к обеду, отчитывалась и шла дальше. Её ритм был чётким, как у часового механизма. Что Мелисса не знала — так это того, что в её первых «одиночных» миссиях она никогда не была по-настоящему одна. Энжин отправлялся следом каждый раз, тихо и незаметно. Держался на расстоянии, которое позволяло видеть, но не мешать. Он не вмешивался, когда хотелось, даже когда в какой-то момент её чуть не достала тварь, затаившаяся в руинах. Он сидел на крыше полуразрушенного здания, сжимая в руке сигарету, и смотрел, как она выкручивается, как двигается и в чем ее сила.  Он знал, что она справится, хоть сердце всё равно колотилось где-то у горла, и пальцы чесались схватить оружие и рвануть вниз. Но он не пошёл, выдержал. А когда она, запыхавшаяся, но целая, разрубила последнего монстра и убрала катану в ножны, он выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Что со мной не так? — спросил он себя в тот день, глядя, как её рыжая голова мелькает среди серых руин. — Почему я за ней таскаюсь, как… как… Он не нашёл слова или не захотел его находить. Он объяснял себе это по-разному. Первый вариант: безопасность. Она новенькая пока не привыкла к местным условиям и не знает всех ловушек, которые может подкинуть эта земля. Он, как глава команды, обязан следить за своими людьми, особенно за теми, кто только начинает. Звучало убедительно. Особенно если не вслушиваться в собственный голос. Второй вариант: интерес. Она двигалась не так, как другие, в её бою было что-то… завораживающее. Не просто техника, не просто сила, а что-то ещё, наверное то что он хотел понять. Как учёный, который смотрит на неизвестный феномен и пытается разложить его на составляющие. Третий вариант он не озвучивал даже самому себе. Он просто таскался за ней по руинам, сидел на холодных крышах, дышал пылью и выхлопными газами, а потом возвращался в штаб раньше неё, делал вид, что только что проснулся, и спрашивал с ленивой улыбкой: — Ну как там? Всё чисто? И она отвечала, спокойно, без тени подозрения: — Всё чисто. И он кивал, и уходил, и в душе у него было странное, тёплое, почти запретное чувство, которое он не умел называть. Ответ лежит на поверхности, — думал он иногда, лёжа в своей комнате и глядя в потолок. — Просто я не хочу его видеть. Потому что если увидит — тогда придётся что-то делать. А что делать, он не знал а может не умел, либо не был к этому готов. --- Время в штабе текло иначе, чем в Хейвене. Дома Мелисса чувствовала каждый час — от подъёма до отбоя, от тренировки до ужина. Здесь же дни сливались в один, неделя пролетела как один долгий, насыщенный миг. Сегодня было как обычно: с утра — задание,с которого она вернулась к обеду, уставшая, но довольная. В столовой было почти пусто — кто-то ещё был на вылазках, кто-то отсыпался после ночной смены. Мелисса взяла поднос, наложила еды, села за свой привычный столик у окна. Ела молча, механически, думая о том, что сегодня вечером надо будет позвонить Оливии. Вчера не получилось — слишком поздно вернулась. А сегодня… сегодня надо. В столовую зашёл Энжин. Увидел её, кивнул, взял кофе и сел напротив, даже не спросив разрешения, она уже привыкла. Он всегда садился напротив или рядом, либо же просто оказывался где-то поблизости. Раньше её это раздражало, теперь же нет. — Ты сегодня быстро, — заметил он, отпивая из чашки. — Я думал, ты задержишься. Там, говорят, в восточном секторе какая-то активность. — Уже разобралась, — ответила Мелисса, не поднимая головы. — Мелочь. — Мелочь, — повторил он с какой-то странной интонацией. — А я слышал, там была целая стая. Мелисса наконец подняла глаза. — Откуда ты слышал? Ты же в штабе был. Энжин на секунду замер. Потом усмехнулся, прикрывая паузу. — Слухами земля полнится, Нефертити. У меня везде свои люди. — Не называй меня так. — Мужчина демонстративно закатил глаза, она все время просит ее так не назвать, но он не может этого сделать, ему нравится как она смотрит на него когда он ее так называет. Поэтому он ее не слушает, в другое время такого взгляда не увидеть.   Он снова отпил кофе, и разговор перетёк в другое русло. Мелисса не придала значения его словам, а если бы придала — может быть, заметила бы, что он сегодня выглядит чуть более уставшим, чем обычно. Что под его глазами залегли тени и что он пьёт уже третью чашку кофе, хотя обычно ограничивался двумя. Может быть, заметила бы, что на его куртке — пыль, точно такая же, как на её кроссовках. Но она не заметила или сделала вид.  После обеда или ночью, как уже повелось, Мелисса отправилась в тренировочный зал. Это стало её ритуалом — после каждого задания немного времени на себя, на отработку, на то, чтобы привести мысли в порядок. Здесь, среди запаха дерева и металла, среди тишины, нарушаемой только её дыханием и звоном катаны, она чувствовала себя собой. Конечно, ей бы хотелось побыть там одной. Но, видимо, который день это было не судьба. Когда она вошла, в зале уже кто-то был. Зизи сидела на скамье у стены, скрестив ноги, и смотрела в одну точку. В руках она вертела свою биту, крутила, словно проверяя баланс. Увидев Мелиссу, она не двинулась с места, только скривила губы в подобии улыбки. — О, явилась, — протянула она. — Думала, ты сегодня вообще не придёшь. — Я прихожу каждый день, — спокойно ответила Мелисса, направляясь к центру зала.  — Знаю, — Зизи встала, лениво потянулась. — Поэтому я здесь. Мелисса не ответила, она не понимала эту девушку, не понимала её навязчивого флирта с Энжином, её откровенной неприязни к себе, её привычки появляться там, где её не ждут. — Хочешь спарринг? — спросила Зизи, выходя в центр зала. — Нет, — ответила Мелисса, доставая катану. — Я хочу тренироваться одна. — Одна скучно, — Зизи пожала плечами, но отошла к стене, уступая дорогу. — Ладно, тогда я просто посижу. Может, чему-нибудь научусь. Мелисса не поверила, зизи была не из тех, кто приходит учиться, она приходила смотреть, оценивать и искать слабые места. Но спорить не имело смысла, Мелисса закрыла глаза, сделала глубокий вдох и начала. Катана выскользнула из ножен с тихим, певучим звоном, Мелисса не спешила — она разогревалась, давая телу войти в ритм. Движения были плавными, почти ленивыми, она не атаковала — она просто двигалась, перетекая из одной стойки в другую, как вода. Зизи смотрела, сначала с насмешкой, потом — с вниманием. В этой рыжей было что-то… необъяснимое. Она не просто махала мечом, она как будто в своей голове проживала все бои и оттачивала этим свои движения в до идеала.  А в дверях, в полумраке коридора, стоял Энжин, он пришёл следом, сам не зная зачем. Увидел, что в зале есть кто-то ещё, и не вошёл, остался снаружи, прислонившись к стене, и наблюдал.  Он закрыл глаза и улыбнулся чему-то своему. «Ответ лежит на поверхности», — снова пронеслось в голове. — «Просто я трус». Он так м не зашел. Постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл, оставляя её наедине с её ритмом, её катаной и незваным наблюдателем в углу. Комната была погружена во мрак — такой плотный, что, казалось, его можно было резать ножом. Свет не проникал сюда даже днём: окна были заколочены толстыми досками, щели замазаны чем-то тёмным, липким, давно засохшим. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом сырости, гнилого дерева и ещё чего-то — неуловимого, чужого, от чего хотелось выйти наружу, вдохнуть полной грудью. Но отсюда не выходили. Здесь ждали. В углу, на полу, усыпанном осколками штукатурки и мелкими обломками, сидел молодой человек. Он не мог сидеть прямо — спина ныла, ноги затекли, но он не зажигал свет, не искал более удобного места. Боль была ему знакома. Она стала частью его повседневности, такой же привычной, как дыхание. Он смотрел в одну точку на противоположной стене. Там, где когда-то, наверное, висела картина или зеркало, теперь зияло тёмное пятно — выцветшее, выгоревшее, но всё ещё заметное на фоне облупившейся краски. Он видел не пятно. Он видел её. Черные волосы, струящиеся по спине. Глаза — оливкового цвета, лицо такое живое, настоящее, красивое. Он видел её всегда, даже когда закрывал глаза. — Отец… — голос его был тихим, хриплым, срывающимся на шёпот. Он не узнавал себя в этом звуке, слишком много молчал, слишком долго ждал. — Я уже не могу ждать. Слова повисли в спёртом воздухе, не находя ответа. Молодой человек сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла, но ненадолго. — Я хочу ещё раз увидеть её, — продолжил он, и в голосе появилась та самая нотка — отчаянная, почти молящая. — Вдохнуть запах её волос. Посмотреть на это прекрасное лицо. Перед глазами снова возникла она. И тот день когда он пришел к ней ночью когда она забыла закрыть окно. Он прошел по всей ее спальне, просмотрел эскизы проводя по ним пальцами, в его голове пронеслось: «Как же она красиво рисует.. Вот бы увидеть ее в деле.. а может она нарисует меня..».  Он прошел дальше увидел фотографию где была изображена вся ее семья, она стоит улыбается. В его душе сразу стало паршиво, она улыбается не ему. Отвернувшись от фотографии, он повернулся к ней, увидел ее лицо и застыл.  Это было не просто лицо — это была искусство, прекраснее его он в своей никчемной жизни еще ничего не видел. Она была словно богиня, сошедшая с небес, он считал что она должна быть его и никого больше, только он должен видеть ее красоту, только он должен быть причиной ее улыбки. Только он. В ее жизни.  Мужчина подошел к ее кровати и присел на корточки, он аккуратно чтобы ее не разбудить провел тыльной стороной ладони по ее волосам, пойдя дальше к лицу, пальцем аккуратно прикоснулся к ее губам, желая их еще больше. Дальше перешел к ее ключицам, такая мягкая кожа, соприкоснулась с его грубой ему это нравилось. Он бы хотел прикоснуться не только пальцами, хотел бы полностью овладеть ее телом сам.  Он поборол этот порыв чтобы не схватить и не забрать ее сейчас. Нет еще не время. Он встал и ушел из ее комнаты. Оставив только после себя запах его духов.   Каждый день, каждую ночь его мысли были посвящены только ей. Она заполняла всё — пустоту этого места, тишину коридоров, холод одиночества. Она была его светом в темноте. Его надеждой. Его одержимостью. — Потерпи, — раздалось из темноты. Голос был тяжёлым, противным, будто скрежет металла по камню. Он не принадлежал человеку — или принадлежал, но тому, кто давно забыл, что значит быть им. Голос исходил из угла, где тень сгущалась сильнее, где воздух был ещё более спёртым, ещё более чужим. — Скоро, совсем скоро всё будет, — продолжал голос, и в нём послышалась усмешка — сухая, безжизненная, как треск ломающейся ветки. — будет очень весело.