Кровавая волна

Закат на том далёком острове выдался особенно затяжным. Оранжево-золотое солнце медленно погружалось в линию горизонта, оставляя за собой алый след, как рана на теле моря. Волны, убаюканные вечереющим бризом, лениво шлёпались о борт корабля «Краснокосых», пришвартованного у ветхого, почти скрытого пирса. Он был частью старого рыбацкого причала, наполовину поглощённого временем и туманом. Воды вокруг были тёмно-синими, с лёгкой примесью зелёного, как будто само море устало от жизни. Вдалеке мерцали огоньки. Город был небольшой, разбросанный по склону прибрежного холма — низкие дома, выкрашенные в выцветшие пастельные тона, с крышами из красной черепицы, давно потемневшей от соли и дождей. Здесь никто не задавал лишних вопросов. Не спрашивали имен. Местные жили медленно, как будто не замечали мировых бурь, сотрясавших моря. Для команды Шанкса это было идеальное место — не для праздника, а для тишины. Для передышки. Для забытья. На палубе осталась тишина. Даже канаты не скрипели, будто устав от долгих переходов. Всё вокруг словно выдохнуло. Команда, едва почувствовав берег под ногами, разлетелась по своим делам. Мирные, но наполненные собственным смыслом. Лаки Ру, громко хохоча, уже успел схватить трёх самых несчастных матросов и утащить их в сторону местной винодельни, обещая добыть "легендарную настойку из кактуса, что валит быков с ног". Судя по рёвам издалека — он уже приступил к дегустации. Бен Бекман, не сказав ни слова, спокойно сошёл по трапу и растворился среди каменных улочек. Он всегда умел исчезать — так, что даже ветер его не замечал. Шанкс однажды сказал, что если Бекман не хочет, чтобы ты знал, где он, то ты не узнаешь. Даже если стоишь рядом. Даже Ясопп — ворчливый и вечно подозрительный — ушёл. Он долго щурился на закат, словно проверяя, не прячется ли враг за светом, а потом пробормотал, что ему нужно найти "подходящие бутылки для стрельбы". И ушёл, невнятно бурча себе под нос. Как всегда — настороже, но не прочь размяться. Айрия осталась. Она сделала это намеренно — в ней всё ещё жила осторожность, недоверие к праздникам и людям. Даже к этим. Хотя «Краснокосые» стали ей не просто командой — домом, она всё равно ощущала, как легко этот дом может исчезнуть. Как опасность может прийти из любого угла, даже из такого мирного, безымянного городка. Она убедила себя, что её место — здесь. На корабле. Как наблюдатель. Как охрана. Как та, кто останется на страже, если вдруг что-то пойдёт не так. Но правда была иной. Она осталась, потому что всё внутри неё не позволяло шагнуть на сушу. Ветер с берега пах дымом, жареными специями, чьими-то голосами — и памятью. И всё это щекотало в ней тревогу. Слишком много людей. Слишком много неясностей. Земля, которая не качается под ногами, вызывала в ней смутную панику, как будто она снова станет той девочкой, что бежит по пеплу. Поэтому она осталась. Палуба в это время суток превращалась в почти отдельный мир. Пространство между парусами, мачтами и ящиками, в котором каждый звук был другим — спокойным, глухим. Она нашла место в тени натянутого паруса, присела на деревянный ящик, обняв колени, и на мгновение позволила себе забыться. Ветер щекотал волосы, и где-то в такт качались верёвки. Она смотрела в небо. Медленно, почти лениво, на нём начали появляться звёзды. В этот вечер они были особенно яркими — словно кто-то там наверху старательно выводил каждую. А потом… наступила тишина, тяжёлая, но мягкая. Как пуховое одеяло, под которым можно укрыться от мыслей. Айрия закрыла глаза. Она не знала, когда заснула. Ни как долго сидела так, с щекой, прижатой к коленям, слушая биение собственного сердца. Всё, что она запомнила — это ощущение тепла и безопасности, слишком непривычное, чтобы поверить. И оно стало усыпляющим. Как бы она ни пыталась бодрствовать, в какой-то момент веки слиплись, дыхание замедлилось, а тело — предало её. Её последний образ перед тем, как она уснула, был прост: мачта, уходящая в небо, похожее на чернильную лужу, и парус, лениво колышущийся над ней, словно защищая. Затем наступил мрак. Тьма. Сначала — просто пустота. Не чёрная, не серая. Необъятная, вязкая тьма, как нефть, как кровь, как страх, слишком древний, чтобы иметь форму. В ней нет времени. Нет пространства. Только дыхание. Хриплое, будто из другой клетки. Будто не её. Айрия бежит. Она не чувствует ног. Не видит дороги. Только ощущает: под ступнями — вязко. Земля живая. Она хлюпает, тянет её вниз, будто хочет оставить. И каждый шаг сопровождается тихим всхлипом, будто земля сама плачет. Пахнет… ржавчиной. Или нет — кровью. Она это знает. Узнаёт инстинктивно, как узнают запах родного человека. Или своей раны. Света нет, но она видит. Видит размытые силуэты. Горизонт дышит багровыми отблесками. Пламя. Она знает это место. Тело знает. Сжатие в груди, окаменевший желудок. Дрожь. Всё это уже было. Она возвращается туда, куда никогда не хотела. Город. Он опять горит. Фасады домов, выкрашенные в зелёные и охристые цвета, изрыгают языки огня, словно проклинают небо. Крыши рушатся, и треск черепицы раздаётся, как крик. Люди бегут. Кричат. Но она не слышит слов — только гул, будто всё происходит под водой. И среди этого хаоса — они. Те, чьи лица она помнит до мельчайших морщин. Те, чьи руки пахли дымом костра и лесными травами. Мама. Сестра. Глаза наполнены страхом, но губы движутся. Они зовут её. Она хочет ответить — но рот не подчиняется. Слова застревают. Она снова не может говорить. Только шагать. Медленно. Сквозь грязь. Сквозь кровь. Сквозь это проклятое место, ставшее её началом. — Девочка с кровавым фруктом… Голос. Он не кричит. Он глухой, как удар под воду. В нём не гнев — нечто хуже. Обречённость. Приказ. — Ты не принадлежишь себе. Он звучит везде. Внутри. Над ухом. Под ногами. Айрия замирает. Тело дёргается, но не слушается. Руки в крови. Она опускает взгляд — и видит, что держит кинжал. Он дымится. Её кровь капает на металл. Или чужая? Она не знает. Всё слилось. Стало одним. Перед глазами — лица. Те, что она убила. Или хотела. Или просто не спасла. Страх. Их глаза обвиняют. Молча. Гораздо страшнее, чем если бы кричали. — Ты — объект. Не человек. Снова этот голос. Он будто прибит к черепу. Не уйдёт. Никогда. И тут — резкий переход. Как выдернутая страница. Она стоит перед собой. Перед своей афишей розыска. Но это не настоящая. Не та, которую она видела в контрабандных газетах или слышала в шепотках торговцев. Здесь нет цифры. Нет цены. Только подпись, выведенная страшно ровно: "Живая. Обязательно. По приказу сверху." И ниже — печать. Красная, как её кровь. Словно выжженная на бумаге. Печать Cipher Pol. Та самая, что она видела у мужчин в чёрных пальто, когда стояла в зарослях, сжав в руке старую игрушку, и смотрела, как догорает дом её детства. Айрия кричит. Во сне — кричит, как никогда. Но звука нет. Ни единого. Глотка рвётся, а мир молчит . И всё рушится. Картинки мелькают, как ленты киноплёнки: мать, оборачивающаяся с тревогой; горы, в которых она пряталась трое суток; кровь на снегу; первая ночь в одиночестве; корабль, который её чуть не продал; клетка; бой насмерть с человеком, который считал её товаром. Каждое воспоминание — как нож. Как осколок. Её сознание идёт по этим осколкам босиком, и каждый шаг — боль. Но она не может остановиться. Не может проснуться. Сон сжимается. Мир становится тесным. Воздух — вязким. Её сердце бьётся всё чаще. Сильнее. Как зверь. Как зверь, запертый в клетке. Она снова та девочка. Маленькая. Беспомощная. Убегающая от всего — и от себя самой. И вдруг — рука. Чья-то. Живая. Настоящая. На плече. — Эй. Голос. Он пробивается сквозь вязкую толщу кошмара, как солнечный луч сквозь мутную воду. Айрия не сразу понимает, что это не часть сна. Слишком реалистично. Слишком тепло. Рука — тёплая, живая — лежит у неё на плече. Не резкая, не встряхивающая. Осторожная. Почти нежная. Где-то внутри неё что-то дёргается. Инстинкт. Боевая настороженность. Айрия резко вздрагивает, вскидывает голову, не понимая, где она. Глаза распахиваются — и на секунду всё расплывается: палуба, ночной свет, лампа, мерцание воды, мачта, канаты. И лицо. Он сидит рядом. Шанкс. Красные волосы, спутанные ветром. Тень от фонаря позади вырезает на его лице мягкие черты — а вот глаза остаются острыми. Внимательными. Не навязчивыми, не пронзающими — просто… здесь. С ней. В её мире, который до сих пор оставался закрытым для всех. Он опирается локтем на колено, не двигается. И это безмолвие, эта простая поза — почти слишком много. В ней нет угрозы. Но и нет панибратства. Он просто рядом. — Ты дёргалась во сне, — произносит он. Голос низкий, слегка хрипловатый, но не грубый. — Я тебя звал. Несколько раз. Ты не просыпалась. Он выдыхает и чуть улыбается. Улыбка лёгкая, шутливая, но не издевающаяся. — Уже думал щекотать тебя. Спящий караульщик — не лучший охранник, знаешь ли. Айрия открывает рот — и ничего не говорит. Воздух царапает горло. Её тело всё ещё дрожит. Под руками — дерево палубы. Под пальцами — заусенцы. Всё кажется чужим, как будто она ещё во сне. Она глотает. Один раз. Второй. И выдавливает из себя: — Кошмар… Шанкс не кивает сразу. Он изучает её молча. С уважением к её паузе. Только потом произносит: — Похоже на серьёзный. Айрия слегка поворачивает голову. Не хочет, но смотрит на него. В его лице нет ничего от весёлого капитана, каким его привыкли видеть. Сейчас он не легенда. Не Йонко. Просто человек, сидящий рядом. — Ты… — он чуть хмурится, но мягко, без нажима. — Ты звала кого-то. "Мама", кажется? Слово отзывается в груди, как нажим на синяк. Айрия отворачивается, будто от удара. Сердце сжимается. Жжение за глазами предательское. Она вцепляется в край ящика, на котором сидела. Чувствует, как в пальцах пульсирует напряжение. Перед ним — нельзя. Слишком опасно. Слишком уязвимо. Он — не просто капитан. Он Шанкс. Пират, которого боится само небо. А она — сломанная девчонка с проклятым фруктом. Он должен смеяться. Осуждать. Спрашивать. Но не делает ни одного из этих вещей. Он просто молчит. Ждёт. И говорит — вдруг, мягко: — Знаешь… Я тоже иногда вижу кошмары. Айрия поднимает взгляд, удивлённая. Шанкс усмехается — но с той же мягкостью. — Один раз мне снилось, что Бен Бекман украл моё сакэ и стал капитаном. Вот это был ужас. Она смотрит на него в ступоре. Неожиданно — она хрипло смеётся. Настояще, даже если с примесью боли. Смех выходит скомканный, словно изнутри что-то разрывается и выходит наружу. — Ужас, — шепчет она. — Бекман был бы слишком трезвым капитаном. — Именно, — кивает Шанкс. — Во флот бы нас отправил. Представляешь? Форма, график, отчёты... Айрия смеётся снова. На этот раз — чуть громче. Дрожь в плечах медленно уходит. Пульс всё ещё слишком быстрый, но дыхание начинает выравниваться. Внутри — не так пусто. Но Шанкс внезапно становится серьёзным. Не резко. Просто смена глубины. — А если серьёзно… — его голос чуть ниже. — Я не стану копаться в твоём прошлом. Ни сейчас, ни потом. Но если однажды ты захочешь — я здесь. Он не смотрит прямо в глаза. Говорит, будто случайно, будто просто озвучивает истину, которую не нужно обсуждать. — Слушаю. Без осуждений. Без давления. Он встаёт. Медленно, без резких движений, будто даёт ей время прийти в себя. Делает шаг прочь — но не уходит. Поворачивает голову через плечо. — И, Айрия… — голос чуть тише. — Я не просто капитан. Я человек. Пауза. Словно даёт этим словам вес. — И если тебе больно, ты можешь положиться на меня. Он делает ещё шаг. И останавливается — будто оставляя ей выбор. Айрия смотрит ему вслед. Мир всё ещё качается. Её мир. Но впервые за долгое время в нём кто-то остался. Не для того, чтобы командовать. Не чтобы требовать. Просто — быть рядом. Она прижимает руку к груди. Сердце всё ещё бьётся быстро. Но не от страха. От чего-то другого. Тепло. Тишина. Та, в которой слышно, как дышит море. Айрия долго не шевелится. В груди — не буря, не шторм. Нет. Гораздо страшнее. Там — тонкая дрожь, как будто изнутри всё растрескалось, и теперь она — мозаика, собранная на глазах у чужого. Она медленно поворачивает голову. Шанкс не ушёл. Он не стоял над ней, не смотрел в упор. Он сел спиной к мачте. Нога перекинута через другую, руки сложены на груди. Его поза — намеренно расслабленная, как будто он здесь не из жалости, не из долга. Просто рядом. Просто есть. Это было… непривычно. Большинство людей в её жизни хотели чего-то. Узнать. Использовать. Подтолкнуть. Только не он. И, может, именно это толкнуло её вперёд. Словно внутри что-то щёлкнуло. Дверь, которую она держала взаперти годами, вдруг сама по себе чуть приоткрылась. — Моя мама… — голос слабый, хриплый. Как если бы она говорила впервые за много лет. — Она не была пиратом. Не воровала, не убивала. Просто… жила. Шанкс не шевелился. — Дом был на краю города. Простой. Камень, дерево, маленький сад с перцем и виноградом. Мама умела готовить остро. Очень. Каждый, кто приходил — плакал. Она смеялась и говорила, что это правильно.В уголках губ у неё дрогнула тень улыбки. Но глаза оставались печальными. — У неё был меч. Один. Не легендарный. Не знаменитый. Просто клинок. Она не носила его с собой. Только когда ночью слышала, что за окном кто-то ходит… она клала его рядом с дверью. Не для нападения. Для защиты. Слова шли тяжело. Как будто каждое вытягивалось изнутри, оставляя после себя зияющую пустоту. — Она научила меня драться. Но не чтобы убивать. Она говорила: «Если сможешь защитить себя — защитишь и других». Я верила ей. Тогда… мир казался проще. Шанкс чуть склонил голову. Он не перебивал. Даже не поднимал глаз, будто понимал — любое движение может разрушить хрупкое равновесие. — Я родилась в одном из секторов, где не было флагов. Ни правительственных, ни пиратских. Только местные. Банды. Работорговцы. Хозяева жизни. Мы прятались. Привыкли. Каждый день — как по лезвию. Но мама не боялась. Пауза. И новый глоток воздуха — как перед прыжком в ледяную воду. — Когда мне было восемь… я нашла фрукт. Она сжимает пальцы. Кожа на костяшках бледнеет. — Он выглядел, как... кровь. Тёмно-красный. Скрученный, будто пульсирующий. Я не знала, что это. Думала, ягода. Была голодна. Съела. Молчание упало, как нож. — Chi Chi no Mi. Кровь-кровь. Он… не даёт мне силы. Не как Логия, не как Зоан. Он делает меня… опасной. Моё тело — оружие. Я могу манипулировать кровью. Своей. Чужой. Останавливать. Ускорять. Рвать сосуды. Останавливать сердца. Она впервые посмотрела прямо на Шанкса. В её взгляде — не гордость. Ни капли. Только… отвращение. К себе. — Мама… она увидела. И сказала: "Никому. Никогда. Даже если придут с золотом — молчи". Я не понимала. А потом… узнала. Она сжалась. Как будто вновь почувствовала тот день. — Пришли люди. В чёрном. Без имён. Без эмблем. Но я видела их знаки. Cipher Pol. Старший уровень. Один из тех, про кого даже газеты молчат. Они знали. Они знали, что я съела фрукт. Не откуда-то. От кого-то. Шанкс не удивился. Только чуть крепче сжал руки на груди. — Мама… Она не пыталась драться. Она просто увела меня. В лес. В пещеру. Сказала — "жди". Вернулась одна. Тишина. — Я спустилась через три дня. Потому что боялась, что она… что она не вернётся. И голос ломается. — Я нашла… только дым. Город был… не разрушен. Только наш дом. Сожжён. До пепла. Никого не осталось. Слёзы не текли — она держалась. Но голос дрожал. Каждое слово — будто по шраму . — Я… убежала. Жила в подвалах, в канализациях, на задворках портов. Иногда крала. Иногда дралась. Когда приходили те же люди… я пряталась. Однажды — убила. Случайно. Мальчика. Он схватил меня. А я… сорвалась. Кровь — везде. Она сжалась. — Я не знала, кто я. Человек? Зверь? Оружие? На меня нет награды. Нет цены. Только приказ — Живая. Обязательно. По распоряжению Совета. Это хуже. Это значит, я не преступник. Я — "объект". Шанкс поднял взгляд. Он долго смотрел на неё. Не с жалостью. Не с ужасом. С чем-то… глубоким. — Я устала. — Айрия выдохнула. — Я боюсь спать. Боюсь просыпаться. Я боюсь быть рядом с кем-то. Потому что думаю, что однажды… снова всё потеряю. Что я… разрушу всё. Снова. Плечи её поникли. Глаза блестели. Но она не пряталась. Она рассказала. Впервые. Шанкс медленно выдохнул. Протянул руку. Не к ней. Просто положил ладонь на палубу, между ними — жест спокойствия. — Монстр, значит? — пробормотал он. — Ну, а я, выходит, однорукий идиот, который смеётся в драках и постоянно забывает, куда поставил сакэ. Она всхлипнула. Хрипло, как через щебень. Но это был смех. Настоящий. Изломанный — но живой. Он повернулся к ней. — Слушай. Я знал людей. Ужасных. Могущественных. Сломанных. Те, кто боятся своей силы — не теряют человечности. Только те, кто ею гордится — становятся монстрами. Он встал. Потянулся. — Ты не оружие, Айрия. Ты — человек, который всё ещё жив. А значит — у тебя есть выбор. И, подойдя, протянул ей руку. — А теперь пойдём. У меня есть миссия особой важности: найти бутылку вина, которую Лакки Ру прятал под шлюпкой. Если мы успеем — может, даже останемся живы. Айрия смотрела на его руку. Несколько секунд. А потом — взяла её. Ночь уже окончательно окутала корабль, пряча его в полутьме. С берега доносились обрывки музыки, смех, звон бутылок. Где-то на крыше соседнего склада мяукала кошка, и вдалеке скрипел чей-то тележный колесник. Море казалось почти стеклянным — оно отдыхало. Как будто само почувствовало, что сегодня никто не хочет борьбы. Айрия и Шанкс сидели на носу корабля, спиной к воде, ногами болтая в воздухе. Над ними — только звёзды, рассыпанные по небу. Между ними — старая бутылка вина, покрытая пылью, с этикеткой, которую невозможно было прочитать. Видимо, Лакки Ру действительно хранил её "на чёрный день" — и теперь она нашлась. Шанкс, устроившись с бокалом в руке, сделал глоток и тут же поморщился. — Ну да. Как я и думал. На вкус… будто кто-то выжал носок гиганта после плавания. Айрия рассмеялась. Уже легко, искренне. — А ты всё равно пьёшь. — Я пират. У нас понятие "вкусно" давно стало условным. Он протянул бокал ей. Она взяла, понюхала… и тут же отдёрнула нос. — О, нет. Я лучше выпью свою кровь. Намного приятнее. — Это, кстати, очень жуткое заявление. — Шанкс усмехнулся. — Не говори так при Бене, он снова начнёт выдвигать теории, что ты демон. — А ты не веришь? Он взглянул на неё с лукавым прищуром. — Я видел, как демонский фрукт превращал людей в настоящих чудовищ. Но демоны — это не те, у кого есть сила. Это те, кто забывает, зачем она им. Айрия молчала, обдумывая. — У меня… не было разговоров таких. Никогда. — Она тихо проговорила, не глядя на него. — Всегда или допрашивали, или боялись, или хотели использовать. А ты просто слушаешь. Почему? Шанкс вздохнул, положив голову на спинку. — Потому что знаю, каково это — нести груз, о котором никто не спрашивает. Быть один на один с тем, что внутри. Когда тебя считают сильным — все забывают, что ты тоже человек. А я, как ни странно… человек. Ну, в основном. Айрия чуть улыбнулась. — И… я тебе нравлюсь? Он посмотрел на неё, чуть приподняв бровь. Пауза. Улыбка. — Ты почти не убила моих людей, не сожгла корабль, не подставила нас под пушку адмирала. Пока что — ты наш самый успешный новобранец. Это достойно уважения. Она хмыкнула, прикрывая лицо рукой, чтобы скрыть улыбку. — Значит… я осталась? Шанкс посмотрел вдаль, на воду. Долго. А потом повернулся к ней — уже без насмешки. Тон стал мягким, почти интимным. — Ты осталась с того самого момента, как решила рассказать. Доверие — это выбор. Ты выбрала доверять. А я выбрал — не предавать. Айрия на мгновение растерялась. Ответ будто бы пронзил что-то глубоко внутри — туда, где давно не было никого. Ни веры. Ни тепла. — Я… не знаю, как жить без страха, — честно призналась она. Шанкс кивнул. — Тогда начни с простого. Смотри на звёзды. Слушай, как скрипит дерево под ногами. Сиди с кем-то, кто не просит ничего. И — пей вино. Даже плохое. Потому что в такие ночи — это всё, что нужно. Он поднял бутылку и лукаво посмотрел на неё. — Ну, может, ещё немного ограбить Лакки Ру. У него точно есть сладости. — Он меня потом проклянёт, — вздохнула она. — Зато будешь официально принята в команду. Без этого — никак. Они посмеялись. Уже вместе. Уже не чужие. Ветер чуть усилился, тронув её волосы. Шанкс вдруг потянулся и поправил прядь, упавшую ей на лоб. Движение было лёгким, почти незаметным — но она ощутила в нём нечто большее. Заботу. Привязанность. — Ты правда не боишься меня? — шепотом спросила она. Он снова посмотрел в небо. — Нет. Я видел, что бывает, когда ты боишься человека только из-за его силы. Это конец. А ты — не конец. Ты начало. Айрия смотрела на него. И вдруг поняла: впервые за очень долгое время ей не хочется бежать. Просто... быть здесь. С ним. С собой. Тепло. Ночь затихала, но не спешила уходить. Мягкое постукивание такелажа, лёгкое кряхтение досок под весом корабля, ритм прибоя — всё это смешивалось с лёгким хмелем в голове. Бутылка вина была давно пуста. Не потому, что оно оказалось вкусным. Напротив — это, безусловно, был один из худших напитков, которые кто-либо когда-либо пил в этом мире. Но оно стало символом — чего-то общего. Простого. Настоящего. — Слушай… — начала Айрия, заплетаясь. — А давай… украсим мачту. — Что? — Шанкс моргнул. — Чем? Звёздами? — Нет… Вон тем! — Она ткнула пальцем в связку сигнальных флагов, свисающих сбоку. — Ты хочешь… сделать из флагов юбку для мачты? — Точно! Как у деревьев на празднике урожая. Красиво же! — Это… — Шанкс прищурился, — самая странная идея за сегодня. Идеально. Погнали. Минут пятнадцать спустя они стояли на верхней палубе, размахивая сигнальными флагами, которых явно было слишком много, и пытались прицепить их к рангоуту. Айрия на плечах у Шанкса пыталась дотянуться до перекладины, одновременно жонглируя верёвками, крюком и бутылкой рома, которую зачем-то прихватила. — Ты тяжёлая! — сдавленно пробурчал Шанкс, покачиваясь. — Это из-за твоего вина! Я же говорила, оно густое, как беда! — Оно… благородное! Его вкус… непостижим простым смертным! — Его вкус непостижим даже крысам! Сам так сказал Они хохотали, заваливаясь назад, и едва не свалились в бочку с водой. Каким-то чудом Айрия успела схватиться за верёвку, а Шанкс — за неё. В процессе он зацепил зубами свисток, висящий у штурвала, и тот издал пронзительный сигнал. — Э-э-эй! — заорал кто-то из трюма. — Кто поднял тревогу?! Опять нападают?! — Мы спасаем корабль от скуки! — закричал Шанкс в ответ и тут же рухнул на палубу, утащив за собой Айрию. Оба расхохотались. Оба пьяные, но счастливые — Это ужасная идея, капитан. — Зато весёлая. И вообще… Я не слышал, чтобы у нас был приказ не декорировать корабль в три часа ночи. — Это правда. Они продолжали кутаться в флаги, вешать их на мачты, пытаться прицепить на голову руль и заклинать бутылку рома не исчезать, пока не наступит утро. И вот — утро. Солнечное. Яркое. Очень громкое. — КТО, ЧЁРТ ПОБЕРИ, ПОВЕСИЛ НА МАЧТУ МОИ ТРУСЫ?! — ревел Ясопп с нижней палубы. — ГДЕ МОЙ БОЧОНОК СО САКЭ?! — орал Лакки Ру. — ПОЧЕМУ ВМЕСТО НЕГО — КОКОС С ЛИЦОМ?! — КТО НАРИСОВАЛ УСЫ НА ПОРТРЕТЕ ГОЛ Д. РОДЖЕРА?! — раздалось откуда-то из каюты. — ЭТО НЕ Я! — рефлекторно выкрикнул Лаймджус, с сигаретой в зубах и явным недосыпом на лице. Айрия, полунакрытая флагом, приоткрыла глаза и увидела, как Шанкс сидит рядом, подпирая голову рукой, с ленивой улыбкой и пятном краски на щеке. — Мы… это… сделали? — прошептала она. — Вполне возможно. Или это был сон. — Очень живой сон. Крики с палубы усилились. Кто-то внизу выронил бочку, другой орал, что якорь кто-то заменил на поварской котёл. Повсюду раздавались «что за…» и «вы это видели?!» Шанкс сдержал смешок. Потом наклонился к Айрии. — Никогда не признавайся. Даже под пытками. — Даже под ромом? — Особенно под ромом. Они переглянулись и рассмеялись. Откровенно, искренне, громко. Смех, который смывает следы боли. Смех, после которого легче дышать. — Это будет нашей тайной? — спросила она. — Нет, — Шанкс потянулся. — Это будет нашей традицией. Каждый раз, как кто-то из команды готов сорваться, мы устраиваем Ночь Трусов и Кокосов. — Название — огонь. — Как и наша репутация. Бен уже уходит в отставку. Посмотри на его лицо. Айрия кивнула, глядя вниз, где Бен Бекман с безнадёжным выражением скреб портрет Роджера, а в руке у него была бутылка... с рыбьей чешуёй. — Я... думаю, я всё-таки дома, — сказала она, опершись на плечо Шанкса. Он кивнул. Просто и спокойно. — Добро пожаловать. Пиратская семья — это не только битвы. Это ещё и идиотизм на палубе. Но с душой. И солнце в этот момент казалось чуть теплее. День — чуть светлее. А жизнь — не такой страшной.