You have a very beautiful smile

Слова о Дубае ударили наотмашь, но не так, как, возможно, рассчитывал Егор. Маша не бросилась к нему с извинениями и не начала судорожно пересматривать своё решение. Напротив, этот его внезапный холод и демонстративное поправление штанов вызвали в ней встречную волну ледяного спокойствия. Она молча, не отрывая от него взгляда, натянула через голову свой чёрный лонгслив. Резким движением поправила волосы, которые еще минуту назад он перебирал с такой нежностью, и выпрямилась. Вся та магия, что искрила между ними на диване, рассыпалась в пыль под тяжестью его раздражения. — Вот как, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал удивительно ровно. — Дубай. Две недели.  Она видела, как он замер у окна, ожидая, возможно, другой реакции — слёз, оправданий или попытки удержать. Но Маша в этот момент включила ту самую «актрису», о которой они шутили, только сейчас это была роль женщины, которую невозможно задеть дешевым приёмом «уходящей натуры». Она подошла к выходу, на ходу подбирая свой айфон. Остановившись у самой двери, она обернулась. Егор всё так же стоял к ней вполоборота, его профиль в полумраке казался высеченным из камня. — Желаю тебе хорошего отдыха, Егор, — сказала она, и в её интонации не было ни капли сарказма, только вежливая дистанция. — Надеюсь, две недели в Дубае помогут тебе остыть и... найти то, что ты ищешь.  Она не стала ждать ответа. Маша вышла из его квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине коридора как финальная точка в их сегодняшнем диалоге. Зайдя к себе, она прислонилась спиной к двери и только тогда позволила себе глубоко выдохнуть. Сердце всё еще бешено колотилось, а на животе до сих пор горели отпечатки его горячих ладоней. Но внутри было странное чувство облегчения. Она не прогнулась. Она не позволила ему дожать себя только потому, что он Егор Крид или потому, что он улетает. —Две недели,— подумала она, глядя на свое отражение в зеркале прихожей. — Что ж, Егор. Посмотрим, кто из нас за это время соскучится сильнее и соскучится ли вообще. Маша рухнула на кровать, даже не снимая штанов. Темнота собственной спальни после яркого света в квартире Егора казалась спасительной. Внизу живота всё еще ныл тот самый тугой, тянущий узел, а колени предательски подрагивали при каждом воспоминании о его руках на её коже. Она хотела его. До одури, до темноты в глазах. Если бы она слушала только свое тело, она бы сейчас не лежала здесь в одиночестве, а растворялась в нем там, на том диване. Но это «нет» вырвалось не из головы, а откуда-то из самой глубины её инстинкта самосохранения.Страх стать «очередной»: Маша слышала о его репутации. Егор привык, что женщины падают в его руки по щелчку пальцев. Она понимала: если она отдастся ему сейчас, в первый же вечер их настоящего сближения, она просто пополнит его бесконечный список «бывших за неделю». Ей хотелось быть для него чем-то большим, чем просто быстрым перекусом между съемками.  Ощущение дисбаланса сил…Он был слишком уверенным, слишком опытным, слишком... Егором. В тот момент, когда он начал снимать с неё одежду, Маша почувствовала себя маленькой девочкой, которая забрела в клетку к тигру. Она испугалась, что её неопытность превратит этот акт любви в «мастер-класс» с его стороны, а ей хотелось партнерства, а не обучения. Когда он психанул и начал поправлять штаны, Маша поняла, что поступила правильно. Это была реакция уязвленного эго, а не любящего мужчины. Его попытка дожать её новостью про Дубай окончательно подтвердила: он пытался взять её штурмом, пока она была горяченькой. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыли его татуировки и тот темный, хищный взгляд. Узел внутри завязался еще крепче. Ей было физически больно от этого отказа, но морально — она чувствовала себя победительницей. Может она и повела себя как девственница…Но…Самое обидное было в том, что она ведь не быланеопытной в прямом смысле слова. У неё были парни. Были свидания, были ночи, и она никогда не считала себя зажатой или закомплексованной. С обычными парнями из университета или случайными знакомыми всё всегда было просто и понятно. Она знала, как себя вести, как отвечать на ласки, и никогда не чувствовала этого парализующего страха. Но с Егором всё было иначе. Именно с ним её уверенность испарялась, как капля воды на раскаленной плите. Каждый его жест, каждый взгляд транслировал такую запредельную мужскую энергию и опыт, что Маша рядом с ним физически ощущала свою недотянутость. Ей казалось, что он видит её насквозь, до самых мелких страхов.И это касалось их общения в целом,не только в плане секса. С другими она могла позволить себе быть ведущей или просто расслабиться. С Егором она боялась сфальшивить. Боялась, что её искренность и страсть покажутся ему детским садом по сравнению с теми львицами, которые привыкли к его постели.И плюсом…Те парни были проходными эпизодами. Егор же... он пророс в её мысли за эти недели так глубоко, что любой промах казался катастрофой мирового масштаба. Она вспомнила, как его огромные ладони лежали на её животе, и узел внизу снова затянулся с новой силой. Тело кричало: «Вернись! Сделай это!», а гордость и страх шептали: «Беги, пока не поздно». Её «нет» было криком о помощи. Она не хотела отказывать ему — она хотела, чтобы он понял, что она не просто «очередная порция адреналина» для него. Но он не понял. Он психанул. Он включил режим «звезды», которой отказали в капризе.

***

— Маш, — Катя нарушила молчание, передавая ей трубку кальяна. — Ты за последние полчаса сказала ровно три слова. И те — «передай мне соус». Маша вздрогнула, выходя из оцепенения. Она машинально взяла трубку, сделала затяжку и посмотрела на подругу. — Да ладно тебе, Кать. Просто неделя в ГИТИСе была тяжелой, — попыталась она отмахнуться, натягивая привычную маску спокойствия.—Очень вымоталась. Катя прищурилась, внимательно разглядывая подругу в неверном свете баллонной гирлянды. Она знала Машу слишком хорошо, чтобы купить этот дешевый актерский этюд. — Не свисти мне, родная, — Катя отставила бокал с соком и подалась вперед. — Ты грустная уже несколько дней. Ходишь как привидение, в телефон смотришь каждые пять минут, хотя делаешь вид, что тебе плевать. У тебя даже глаза другие стали. Что случилось в тот вечер? Ты же к нему спешила после театра, верно? Маша почувствовала, как горло перехватило. Ей так хотелось выговориться, сорвать эту дурацкую плотину молчания. — Он улетел, Кать, — тихо произнесла она, глядя на тлеющий уголек кальяна. — В Дубай. На две недели. Мы поссорились. Глупо, нелепо... — Маша горько усмехнулась. — Я повела себя как маленькая девочка. Испугалась. Сначала сама спровоцировала, а когда он перешел в наступление — дала заднюю. Причем так резко, что он, по-моему, до сих пор в шоке. Она вкратце, опуская совсем уж интимные подробности, но не скрывая своего жгучего желания, рассказала подруге про ту сцену на диване. Про его руки, про его псих и про те холодные слова об отъезде. — И теперь я сижу и думаю: а стоило ли оно того,— закончила Маша, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Моя гордость сейчас греет меня гораздо хуже, чем могли бы его руки. Я хочу его до дрожи, Кать. Но я так боялась стать для него просто очередной,что, кажется, стала для него просто проблемой. Катя долго молчала, перебирая пальцами бусы на шее. — Знаешь, что я тебе скажу? — наконец произнесла она. — То, что он психанул — это хороший знак. Значит, ты его реально зацепила. Мужчины его уровня не бесятся из-за обычного отказа. Они бесятся, когда не получают ту, которую действительно захотели. Маша вздохнула, доставая телефон. Экран был пуст. Ни уведомлений из соцсетей, ни смс. — Две недели, Кать... Это чертовски долго. Катя выпустила густую струю дыма и, прищурившись, посмотрела на подругу. В её голосе проскользнула доля скепсиса, смешанного с искренним недоумением. — Слушай, Маш, ну я всё равно одного не пойму, — она покрутила в руках трубку кальяна. — Ты реально испугалась секса с ним? Или чего? Это же Крид. Объективно — его каждая вторая хочет, а каждая первая об этом мечтает. Это же как сорвать джекпот. У тебя в руках был билет в рай, а ты его порвала перед самым входом. Маша вздрогнула, будто её ударили током. Внутри всё вспыхнуло от этого упрощения. Она резко вскинула руки, едва не задев бокалы на столике, и почти выкрикнула, перебивая подругу: — Да я не все, Катя! Понимаешь? Не все! Я не хочу переспать с Кридом! Мне плевать на его охваты, концерты и то, сколько девок по нему сохнет. Я познакомилась с Егором. С тем парнем, который может быть невыносимым, заботливым, странным, смешным… И вот его — именно его — я хочу до дрожи в коленях. А почему дала заднюю? — она горько усмехнулась, оборачиваясь к Кате. — Наверное, просто испугалась того, что будет после. Понимаешь? Для него это может быть просто классная ночь, эпизод перед вылетом в Дубай. А для меня это уже давно не эпизод. Я испугалась, что если я отдамся ему сейчас, на пике этого желания, то завтра проснусь и пойму, что я для него — просто галочка в списке. А я... я, кажется, влипла по-настоящему. Катя замолчала, пораженная этой вспышкой искренности. Она видела, как у Маши блестят глаза — не от слез, а от того внутреннего огня, который она так долго пыталась потушить логикой. — Ты боишься, что после секса магия исчезнет? — тихо спросила Катя. — Я боюсь, что после секса исчезнет он, — выдохнула Маша, опуская голову. На балконе снова повисла тишина, прерываемая только бульканьем кальяна. Маша прикусила губу, чувствуя, как тот самый узел внизу живота снова напоминает о себе. Страх и желание вели в ней бесконечную войну, и пока что в этой войне проигрывали оба. Две недели превратились для Маши в бесконечный марафон, где она отчаянно пыталась убежать от собственных мыслей. Она загрузила себя так, что к вечеру буквально валилась с ног, лишь бы не оставлять себе ни минуты на подумать или, не дай бог, зайти в соцсети. Будни превратились в сплошной день сурка в ГИТИСе. Репетиции в театре стали её спасением: там она могла выплеснуть всю ту бурю, что клокотала внутри, в своих героинь. Преподаватели даже начали её хвалить — в её игре появилась какая-то новая, глубокая драма и надрыв, которых не было раньше. Она до хрипоты спорила с режиссером, до боли в мышцах отрабатывала мизансцены, возвращаясь домой за полночь, когда сил хватало только на то, чтобы доползти до кровати и провалиться в тяжелый сон без сновидений. Но выходные были испытанием посерьезнее. Как только наступал вечер пятницы, тишина квартиры становилась невыносимой. Каждый шорох за стеной — там, где была его квартира — заставлял её сердце болезненно сжиматься. Поэтому Маша сдавалась под напором Кати. Они с Катей пропадали в ночных заведениях. Громкая музыка, от которой вибрировала грудная клетка, помогала заглушить внутренний голос. Маша заказывала один «Негрони» за другим, надеясь, что терпкая горечь и хмель наконец-то расслабят тот тугой узел внизу живота. На какое-то время это помогало — мир становился чуть более туманным и менее болезненным.В перерывах между танцами они оседали в темных углах лаундж-зон. Густой дым кальяна окутывал их, создавая иллюзию защищенности. Катя честно пыталась её отвлечь, знакомила с какими-то парнями, но Маша видела в них лишь бледные тени того, кто сейчас был за тысячи километров. Она танцевала до упаду, смеялась слишком громко и пила чуть больше обычного. Но каждый раз, возвращаясь домой под утро на такси, она ловила себя на том, что первым делом проверяет телефон. Пусто. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Егор словно испарился в мареве Дубая, оставив после себя только фантомные боли на её коже. Она видела его редкие сторис—дорогие машины,пляж,пальмы. Он выглядел там абсолютно счастливым, успешным и... бесконечно далеким. К концу второй недели Маша чувствовала себя выжатым лимоном. Физическая усталость смешалась с эмоциональным истощением. Она поняла, что никакие репетиции и никакие клубы не могут заполнить ту пустоту, которую оставил после себя этот красивый мужчинчик своим уходом. Пятница перевалила далеко за полночь, превратившись в то самое вязкое и туманное марево, когда грань между реальностью и хмельным дурманом окончательно стирается. Катя, пошатываясь от усталости и коктейлей, придержала дверь такси, пока Маша забиралась на заднее сиденье. — Маш, напиши, как будешь дома, поняла? Прямо сразу! — Катя хлопнула по крыше машины и закрыла дверь, растворяясь в огнях уходящего клуба. Маша откинула голову на холодное кожаное сиденье. В ушах всё еще бухал тяжелый бас, а перед глазами плыли неоновые всполохи. Машина плавно неслась по пустым проспектам, и через пятнадцать минут затормозила у знакомого парадного входа ЖК. Она вышла из такси, вдыхая прохладный ночной воздух. Сегодняшний образ был её броней и одновременно криком о помощи: черные кожаные штаны, идеально облегающие бедра и дерзко расклешенные к низу, белый топ на тонкой шнуровке, который при каждом вдохе опасно натягивался, бесстыдно выдавая очертания груди и холодный блеск пирсинга. Короткая косуха была накинута на плечи, а идеально ровные, шелковистые волосы рассыпались по спине, поблескивая в свете фонарей. Маша вошла в пустой, залитый приглушенным светом холл. Цокот её каблуков гулким эхом отражался от мраморных стен. В руках — крошечная сумочка, в которой лежал телефон, блеск для губ и ключи от квартиры. Она шла к лифтам, чувствуя приятную тяжесть в голове от выпитых коктейлей. Но стоило ей приблизиться к дверям, как тишину холла нарушил еще один звук. Тяжелые, уверенные шаги за спиной. Кто-то еще шел к лифту, и этот ритм шагов... он казался Маше до боли знакомым. Знакомым настолько, что по спине пробежал электрический разряд, мгновенно выбивая весь хмель из головы. Она замерла перед кнопкой вызова, не решаясь обернуться. Сердце сделало кувырок и застряло где-то в горле. Шаги приближались, становясь всё громче, пока не затихли ровно за её спиной. В воздухе мгновенно смешались ароматы: её вишневый кальян, дорогой парфюм и... тонкий, едва уловимый запах, который она не спутала бы ни с чем на свете. Тот самый запах, который преследовал её в кошмарах и фантазиях все эти четырнадцать дней. Маша медленно, боясь дышать, повернула голову. Рядом с ней, чуть возвышаясь над ней своим ростом, стоял Егор. Загорелый, в простой черной футболке, подчеркивающей разворот плеч, с небольшой дорожной сумкой, перекинутой через плечо. Он выглядел уставшим после перелета, но его взгляд... этот темный, пронизывающий насквозь взгляд Крида, сейчас буквально прожигал её белый топ, останавливаясь на шнуровке. — Хорошо выглядишь для глубокой ночи.—Его голос, ставший еще более хриплым, вибрировал в пустом холле, заставляя Машу почувствовать, как колени снова начинают предательски подкашиваться. Двери лифта с тихим звоном открылись, приглашая их внутрь. Двери лифта бесшумно разъехались, открывая зеркальное нутро кабины. Маша зашла первой, стараясь сохранять равновесие — и от выпитого алко, и от того бешеного электричества, которое буквально искрило в воздухе рядом с Егором. Он зашел следом, и пространство лифта мгновенно стало тесным, почти удушающим. Двери закрылись. Лифт плавно тронулся вверх. Маша замерла, глядя на свое отражение в зеркале, но видела только его — стоящего чуть позади. Егор молчал, но она чувствовала его взгляд на своей спине, на шее, на тонких завязках топа. Это молчание было тяжелее любого разговора. Оно давило на барабанные перепонки, заставляя сердце биться где-то в висках. Внезапно Егор сделал шаг. Один короткий, уверенный шаг, сокращая то ничтожное расстояние, что их разделяло. Маша не успела даже выдохнуть, как его рука — та самая огромная, горячая ладонь — легла на стену лифта прямо рядом с её головой. Второй рукой он перехватил её за талию и одним резким, но удивительно точным движением развернул к себе, прижимая лопатками к зеркалу. — Две недели, Маш... — хрипло выдохнул он ей в самые губы. Его глаза, потемневшие от желания и какой-то накопившейся за время разлуки злости, сканировали её лицо. Он выглядел так, будто всё это время в Дубае он не на солнце грелся, а выжидал момента, чтобы сорваться. — Две недели я пытался выкинуть из головы то, как ты выскочила из-под меня на том диване, — его голос вибрировал, отражаясь от стенок лифта. — Думал, прилечу — и мне будет плевать. А сейчас смотрю на тебя... в этом чертовом топе... Он медленно опустил взгляд ниже, туда, где под тонкой белой тканью отчетливо проступал металл пирсинга. Его пальцы, всё еще лежавшие на её талии, сжались сильнее, сминая кожу штанов. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Егор подался еще ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Ты пахнешь клубом, кальяном и...  Маша чувствовала, как её собственное сопротивление плавится, превращаясь в чистую, концентрированную страсть. Весь её страх, вся та напускная холодность, которую она выстраивала две недели, рухнули в одну секунду под этим напором. Его рука переместилась с зеркала на её затылок, пальцы запутались в идеально ровных волосах, слегка оттягивая их назад и заставляя её приоткрыть рот в немом вздохе. Он впился в её губы поцелуем — злым, голодным, не оставляющим места для сомнений. В этом поцелуе было всё: и его обида за тот отказ, и его жажда, и признание того, что эти две недели он тоже считал дни до встречи. Лифт мягко дзинькнул, сообщая о прибытии на этаж, но двери открылись в пустоту коридора. Никто не двинулся с места. Егор прижал её еще сильнее, и его колено настойчиво протиснулось между её бедер, заставляя Машу всхлипнуть от переполнившего её чувства. Егор оторвался от её губ лишь на мгновение, тяжело дыша. Его взгляд был затуманенным и шальным, а на скулах ходили желваки. Когда двери лифта разъехались, он не стал ждать — он просто перехватил её ладонь своей огромной рукой, сжимая пальцы так крепко, словно боялся, что она снова испарится, как только почувствует твердую почву под ногами. Он практически вытащил её в коридор, стремительно направляясь к своей двери. Маша, всё ещё пребывая в хмельном и сладком оцепенении от поцелуя, послушно следовала за ним, едва поспевая за его широким шагом. В голове всё плыло: запах его парфюма, холодный воздух коридора и жар его ладони, сжимающей её руку. Егор подошел к своей двери и, не выпуская её руки ни на секунду, свободной рукой достал ключи. Металл звякнул, замок дважды щелкнул с оглушительной в тишине этажа четкостью. Он открыл дверь, заходя внутрь, и резким, властным движением потянул Машу за собой, буквально вволакивая её в полумрак своей прихожей. Только когда за их спинами захлопнулась массивная дверь, отрезая их от всего мира, Маша словно очнулась. Она моргнула, глядя на его затылок, а потом на их сцепленные руки. —Егор,я вообще домой шла. Она попыталась придать голосу строгости, но он предательски дрогнул. После двух недель тишины этот его напор ошеломлял. Егор медленно обернулся. В прихожей горел лишь тусклый ночной свет, отбрасывая резкие тени на его лицо. Он бросил ключи на тумбочку — звук удара металла о дерево заставил её вздрогнуть — и сделал шаг к ней, сокращая то минимальное расстояние, что она пыталась выстроить. Он снова притянул её к себе, на этот раз за талию, так резко, что она невольно уперлась ладонями в его грудь. — Ты зашла в мою квартиру, — прошептал он, склоняясь к её лицу. Маша смотрела в его глаза и понимала: та осторожная игра, в которую они играли раньше, закончилась. Она смотрела ему в глаза, и в этом полумраке прихожей всё лишнее — страхи, чужие мнения, прошлый неудачный опыт — просто рассыпалось в прах. Она чувствовала, как алкоголь медленно выветривается, оставляя после себя кристальную, звенящую ясность. Это был не хмель. Это был осознанный выбор женщины, которая устала воевать с самой собой. —Хватит ломаться, — пронеслось в голове. — Будь что будет. Она молча сделала шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Маша наклонилась, изящно сбросила свои туфли на каблуках, оставшись босиком на холодном полу. Егор следил за каждым её движением, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он быстро скинул свои кроссовки, не заботясь о том, куда они отлетят. Маша выпрямилась. Она не стала ничего говорить. Вместо этого она протянула руку и кончиками пальцев коснулась шнуровки на своем белом топе. Медленно, дразняще, она потянула за край кожаного шнурка. Егор замер, его взгляд приклеился к её рукам, а в горле у него явно пересохло. Но она не стала раздеваться здесь. Вместо этого она сделала шаг вперед, перехватила его за широкую ладонь и, слегка потянув за собой, направилась вглубь квартиры. — Пойдем, — негромко, но уверенно произнесла она. Егор шел за ней, словно ведомый невидимой нитью. Он ожидал чего угодно — споров, слез, новых оправданий, но эта её тихая, почти королевская уверенность сводила его с ума сильнее любого скандала. Они вошли в его спальню. Маша остановилась посреди комнаты, и наконец отпустила его руку. Она развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё дрожит от предвкушения, но внешне оставаясь спокойной. — Я больше не боюсь, Егор, — прошептала она, и в её голосе звенела сталь вперемешку с нежностью.— Но не думай, что это из-за коктейлей. Я просто поняла, что эти две недели были самой большой глупостью в моей жизни. Она снова взялась за шнуровку топа, на этот раз решительно. Егор замер, его пальцы, запутавшиеся в тонких шнурках её топа, на мгновение перестали двигаться. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде смешались дикое, первобытное желание и какая-то странная, несвойственная ему ответственность. Он слишком хорошо помнил, как она сбежала в прошлый раз, и меньше всего на свете хотел, чтобы утром она проснулась с чувством вины или мыслью, что он воспользовался её состоянием. — Ты сейчас пьяна, Маш... — его голос прозвучал глухо, почти предостерегающе. — Я не хочу, чтобы завтра ты жалела. Маша замерла, глядя прямо в его темные, расширенные зрачки. Эта его внезапная правильность кольнула её сильнее, чем любая грубость. Она решительно перехватила его запястья, не давая ему отстраниться, и почувствовала, как под кожей бешено бьется его пульс. — Я же сказала, Егор, — её голос был тихим, но в нем не было ни капли сомнения. — Это не из-за алкоголя. Да, я выпила, но я соображаю гораздо лучше, чем ты думаешь. Мой разум уже давно всё решил, еще в лифте. А может, еще две недели назад. Она сделала шаг вплотную, так что между ними не осталось даже воздуха. Шнуровка топа была окончательно ослаблена, и ткань едва держалась на её плечах. — Если ты не хочешь — я уйду, — она выдохнула это ему прямо в губы, выкликая ответную реакцию. — Прямо сейчас развернусь и уйду к себе. Но ответь мне на один вопрос: зачем ты тогда так настойчиво заводил меня в свою квартиру? Чтобы просто почитать мне мораль о вреде алкоголя? Егор издал короткий, рваный смешок, который больше походил на стон. Его выдержка, которую он так старательно пытался сохранить, дала окончательную трещину. Он сильнее сжал её талию, притягивая к себе так плотно, что Маша почувствовала каждый рельеф его тела, напряженного до предела. — Уйти? — переспросил он, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, от которого у неё по телу пробежала волна жара. Он резко подался вперед, прерывая любые споры глубоким, властным поцелуем. Его рука скользнула под ослабевшую ткань топа, накрывая её кожу своим жаром, и Маша поняла: разговор окончен. Егор не стал медлить. Он сделал шаг назад и сел на край кровати, не разрывая их обжигающего взгляда. Его руки, сильные и уверенные, легли на её талию, притягивая Машу вплотную к своим разведенным коленям. Она оказалась прямо перед ним — беззащитная и одновременно властная в своем желании. Егор зацепил пальцами края её белого топа. Одно резкое, но точное движение — и шнуровка окончательно сдалась. Ткань соскользнула с её плеч, падая беззвучным облаком к её ногам на ворс ковра. В полумраке спальни, подсвеченной мягким неоном по периметру, перед ним открылось то, о чем он грезил все эти недели в Дубае. Её небольшая, но божественно красивая грудь, безупречно высокая и упругая. Кожа казалась атласной, почти светящейся в темноте. Но всё внимание Егора мгновенно приковал дерзкий пирсинг… Егор сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Это сочетание её невинного лица и этого порочного украшения действовало на него сильнее любого афродизиака. Он медленно протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев прохладного металла, и Маша невольно выгнулась навстречу его ласке, издав приглушенный стон. — Маш... — выдохнул он, и его голос сорвался.  Он подался вперед, прижимаясь лицом к её животу, а затем поднялся выше. Его губы обдали её жаром, а кончик языка коснулся холодного пирсинга, заставляя Машу вцепиться пальцами в его плечи, чтобы не упасть. Ему не просто хотелось смотреть — ему хотелось попробовать этот металл на вкус, прикусить его зубами, чувствуя её ответную дрожь и понимая, что теперь она принадлежит ему без остатка. Маша закинула голову назад, тяжело и часто дыша. Каждое его прикосновение, каждый миллиметр его кожи, касающийся её, отдавался внизу живота тем самым невыносимым, тянущим узлом, который теперь наконец-то начал развязываться, превращаясь в чистый огонь. Его руки переместились на её бедра, лишь слегка направляя, но отдавая полную власть над моментом Маше. Он тяжело дышал, наблюдая за тем, как она, закусив губу от концентрации и желания, перекинула ногу и уверенно уселась к нему на колени, лицом к лицу. Маша чувствовала под собой его напряженное тело, и это осознание собственной силы над ним пьянило сильнее любого «Негрони». Она запустила пальцы под край его футболки, ощущая ладонями рельефные мышцы живота, и медленно потянула ткань вверх. Егор послушно поднял руки, позволяя ей полностью избавить его от одежды. Когда футболка полетела на пол, Маша на секунду замерла, любуясь его татуировками, которые в этом свете казались живыми узорами на загорелой коже. Затем наступил черед её штанов. Маша чуть приподнялась, и кожаная ткань с характерным шорохом скользнула вниз, оставляя её практически обнаженной. Егор шумно выдохнул, когда увидел то, что скрывалось под кожей. На ней остались только тонкие полоски черного кружева — белье, которое было настолько изящным и откровенным, что почти ничего не скрывало, лишь подчеркивая изгиб её бедер и летний загар кожи. Это был финал её долгого сопротивления и начало чего-то совершенно нового. Она прильнула к нему всем телом, чувствуя кожей жар его груди, и коснулась губами его уха. — Я просто перестала бояться, Егор. Теперь твоя очередь, — прошептала она, прикусив мочку его уха, и почувствовала, как по его телу прошла мощная волна дрожи. Она взяла инициативу, но Егор уже не мог просто сидеть на месте. Его ладони скользнули по её спине вниз, к самому краю кружева, исследуя каждый сантиметр, словно пытаясь запомнить эту ночь навсегда. Пик страсти накрыл их подобно шторму, который копил силы все эти две недели. Маша, отбросив остатки стеснения, двигалась с такой интуитивной грацией, будто всё её тело было создано для этого момента. Каждое её прикосновение, каждый выдох в его шею и то, как она выгибалась под его руками, отзывалось в Егоре первобытным торжеством. Когда всё закончилось и комната погрузилась в тяжелую, наполненную ароматом секса и мускуса тишину, Егор долго не мог уснуть. Он лежал, притянув Машу к себе, чувствуя, как её ровное дыхание щекочет ему грудь. Она уснула почти мгновенно, измотанная этим эмоциональным и физическим взрывом. Егор смотрел в потолок, перебирая пальцами прядь её волос, и в его голове крутились мысли, которые он никогда бы не озвучил вслух. Его поразило то, насколько реальность разошлась с её самоописанием. В его жизни было много женщин — опытных, техничных, знающих все приемы. Но то, что делала Маша, было на порядок выше. Это не была «техника», это была чистая, нефильтрованная страсть, смешанная с какой-то отчаянной искренностью. Она говорила, что неопытна, но то, как она чувствовала его ритм, как она отвечала на его самые смелые ласки — это было не про опыт. Это было про природный магнетизм. Она не училась быть с ним — она просто была им, каждой клеточкой кожи. Она говорила, что боится, но в постели она была смелее многих. В её движениях не было ни грамма фальши или зажатости, которую он ожидал встретить после её «нет» в прихожей. Её пирсинг... Егор до сих пор чувствовал на губах холод металла. Она преподнесла себя как «соседку-девчонку», но в этой спальне она превратилась в его личную погибель. —Она всё делает не так, как говорила, — думал Егор, сильнее прижимая её к себе. — На словах — скромница-студентка ГИТИСа, а на деле... на деле она выпила из меня все соки за один час так,как ни одна другая. Она оказалась гораздо глубже, сложнее и... горячее, чем он мог себе представить в самых смелых фантазиях.