Точка интереса

– В твоём возрасте можно было бы подумать и об отставке. Леон застывает с водолазкой, обтягивающей предплечья. Одно короткое замечание порождает целый рой вопросов: во-первых, откуда Гидеон знает, что Леону буквально на днях исполнилось пятьдесят? Хотя это, допустим, он мог запомнить с тех пор, когда ему в руки попала медкарта Леона. Но откуда он тогда знает, что Леон уже давно переступил черту двадцати пяти лет службы? Может, он просто предположил? – Чего ради? – хмурится Леон. Гидеон пожимает плечами. Глаза за очками в тонкой оправе будто сканируют Леона, проникая сквозь кожу, плоть и кости. – Может, хотелось бы видеть тебя почаще. Леон фыркает. Но предложение закатать губу умирает в горле. От этих слов ему становится неуютно. Их с Гидеоном встречи, они... Не про разговоры по душам. Наоборот, Леона устраивает, что их отношения выдерживают комфортную ему дистанцию. Они нужны друг другу ровно на пару часов раз в неделю, всё, что происходит за стенами частного дома Гидеона, их не касается. – Смешная шутка, – наконец отвечает Леон, сбросив водолазку на пол. Гидеон барабанит пальцами по кожаному подлокотнику и ничего не говорит. Ну и ладно, думает Леон, расстёгивая ремень. Оно и к лучшему. Полностью раздевшись, он уже привычно забирается в кресло к Гидеону. Иногда они делают это в постели, но в кресле Леону нравится больше. И Гидеону, кажется, тоже. Во всяком случае, своего недовольства он ни разу не показывал. Леон ложится животом на бедро Гидеона и невольно возвращается мыслями к их первой встрече. Вообще-то Леон у Гидеона не наблюдался – ему было не по карману. Но в тот день у врача Леона что-то случилось, а Виктор Гидеон согласился его подменить: насколько Леон понял, они учились вместе и поддерживали приятельские отношения. Вечером того же дня они встретились снова, уже в неформальной обстановке. Леон затруднялся объяснить, как это произошло. Они как-то сразу оба поняли, что хотят этого. Бывало, Леону казалось, что это Гидеон повёл себя как-то уж чересчур двусмысленно. Да, осмотр предполагает физический контакт, но в том, как руки Гидеона трепетно придерживали его лицо и как бы невзначай касались то плеча, то груди, чувствовалось лёгкое заигрывание. Бывало, Леон смотрел на огромные ладони Гидеона и думал, что просто захотел их, вот и всё. После этого Леон продолжил ходить к своему старому врачу. И начал ходить к Гидеону. Но не в клинику и не на осмотр. А к этим рукам, которые уверенно разводили в стороны его ягодицы и крепко обхватывали бёдра. Так хорошо и правильно, будто делали это не первый год. Гидеон мягко массирует пока ещё напряжённое кольцо мышц влажным от смазки пальцем. Леон ничего не может поделать с тем, что он постоянно натянут, как струна – и да, там тоже, как бы смешно и нелепо это ни звучало. Но Гидеон нежен и терпелив, и постепенно Леон расслабляется. Иногда, если они не торопятся, Гидеон разминает Леону спину и плечи, но сегодня обходится без этого. Гидеон аккуратно вводит средний палец и двигает им внутри. Леон шумно выдыхает через нос и поводит лопатками, между которыми Гидеон уложил локоть правой, рабочей руки. Своей ладонью – проверено – Гидеон почти обхватывает оба запястья Леона, так что даже один его палец... Чёрт, да Леон знал ребят, у кого хуй был тоньше, чем пальцы Гидеона. Но только ли в этом дело? – Что-то не так? – Гидеон поглаживает его ягодицу большим пальцем. – Ты как будто не со мной, Леон. – А с кем ещё? – бурчит Леон, уткнувшись лицом в сгиб локтя. – Не «с кем». Скорее, «где». В мыслях о прошедшей рабочей неделе, я полагаю? Вот что он докопался? Работа Леона это, работа Леона то. Можно подумать, Гидеон сам безработный. И, можно подумать, его работа не занимает все его мысли двадцать четыре на семь. Что в полицию, что в медицину идут не ради того, чтобы в шесть вечера выйти из офиса и выкинуть всё из головы. – Я здесь не для того, чтобы говорить о работе. – Вот именно. Так что удели мне немного своего внимания. Леон раздражённо вздыхает. Отчасти это раздражение вызвано тем, что Гидеон не придирается совсем уж на ровном месте – Леон и правда никак не может настроиться. И проявляется это, собственно говоря, довольно прозаично: спустя столько времени палец Гидеона не вошёл дальше первой фаланги. Леон ёрзает, пытаясь принять более удобное положение, и его член трётся о ткань брюк Гидеона. Не сказать, чтобы Леона возбуждали классические костюмы, но Гидеону это безумно шло. И ему шло укладывать Леона на свои колени, фиксируя на месте своими большими, сильными руками, усыпанными массивными перстнями. Леон как-то из любопытства взял тот, что Гидеон носил на безымянном пальце левой руки. Леон мог крутить его как хула-хуп на своём большом пальце. Гидеон мурлычет себе под нос какую-то незатейливую короткую мелодию, когда Леон наконец впускает его глубже. Будто он инструмент настраивает, а не жопу фингерит, Боже. Впрочем, с такого близкого расстояния вибрации его голоса приятно щекочут кожу, и Леон издаёт первый тихий стон. Жаль, что они с Гидеоном не говорят на разных языках. Леон бы хотел просто слушать звуки его голоса, не понимая, о чём он говорит. Впрочем, этот запрос иногда удовлетворялся: когда Гидеон был в настроении поболтать и, рассказывая о своих исследованиях, грузил Леона какими-то чудовищными нагромождениями медицинских и научных терминов. Леон ни черта не понимал, но это было очень медитативно. Стоны учащаются по мере того, как давление на простату становится сильнее. Пальцы Гидеона впиваются в бедро, удерживая Леона на месте, потому что Леон начинает невольно следовать за движениями руки Гидеона. Так происходит каждый раз, и каждый раз Леону нравится это властное прикосновение прохладной ладони к разгорячённой коже. – Очень хорошо, – шепчет Гидеон. – Очень хорошо, Леон. Подушечка указательного пальца поглаживает участок между мошонкой и анусом, прежде чем толкнуться внутрь. Пока совсем чуть-чуть, но Леон уже предвкушает, как два пальца растянут его. С каждой минутой ткань брюк ощущается всё грубее, всё более явной становится текстура. Леону кажется, он может пересчитать каждую нитку головкой члена. Возможно, Леон не любит заниматься этим в спальне, потому что это ощущается слишком интимно. Спальня – слишком личное пространство. Человек в своей постели – зрелище не для посторонних глаз. Тихий скрип матраса и жар чужого тела над своим – слишком близко, внушает ложное чувство безопасности. Поэтому они делают это прямо в кабинете. Вместо постельного белья и подушек кожаная обивка кресла, тепло тела удерживается костюмом-тройкой. Они играют в игры, примеряют роли. Леон притворяется послушным, Гидеон – властным и холодным. Они играют убедительно. Гидеона выдаёт только чуть сбивающееся дыхание и стояк, который Леон иногда задевает бедром. Интересно, что выдаёт Леона? Второй палец входит легко и безболезненно, но всё равно выбивает из Леона всхлип, переходящий в шипение. Бывают дни, когда Леон машет на всё рукой и беззастенчиво стонет в руках Гидеона, но сегодня... То ли он пришёл изначально на взводе, то ли Гидеон его выбесил своими вопросами. Это глупо, злиться на то, что Гидеону удаётся сделать ему хорошо, ведь он приходит именно за этим. За тем, чтобы забыться ненадолго. Но в моменте его раздражает и то, как легко Гидеон доводит его до исступления. Впрочем, навыки Гидеона совершенно независимы от эмоционального состояния Леона. Его пальцы неумолимо приближают Леона к финишу, и Леон всё же отпускает ситуацию. Он обмякает и тихо мычит в такт движениям Гидеона, позволяя механически точно выбить из себя оргазм. Хотя Гидеон не издаёт ни звука, когда Леон сжимается вокруг его пальцев, его выдаёт подрагивающее бедро. Леону становится немного неловко, когда это происходит, хотя он и не подаёт виду. Он не мудак, в конце концов, и никогда не был против помочь Гидеону достичь разрядки. Но, не считая исключительно редкие случаи, когда они не ограничивались руками, Гидеон находил способы уйти от этого предложения. В конце концов, Леон решил, что Гидеона всё устраивает так, как оно есть. Мало ли, какие у мужика закидоны в его-то годы. Но неловкость всё равно никуда не ушла. Гидеон подхватывает Леона под грудью и склоняется к нему, кончиком носа почти касаясь позвоночника – Леон чувствует его дыхание – и заканчивает тем, что утыкается лицом в основание его шеи. Чувство протеста, всколыхнувшись, умирает в зародыше, и Леон не противится ласковым касаниям, зарывшись лицом в рукав рубашки Гидеона. – Не хочешь хоть раз остаться на ужин? Ты наверняка голоден. Конечно, голоден. По очевидным причинам Леон почти не ест в те дни, когда он посещает Гидеона. Но остаться?.. – У меня нет времени, – бормочет Леон. Он начинает остывать и теперь чувствует себя липко. – Я тебя не задержу. Я накрою на стол, пока ты будешь принимать душ. Гидеон поглаживает поясницу Леона в ожидании ответа. Да, надо идти в душ. Но ему сейчас так хорошо, что и встать-то лень, не то что думать, в какой бы забегаловке урвать сочащийся маслом бургер, лишь бы не готовить дома. Леон стискивает зубы, ощущая, как его гордость и принципы снова проигрывают гедонизму. – Хорошо, – говорит он и, опираясь на руки, слезает с коленей Гидеона. И, помявшись, добавляет: – Спасибо. Гидеон отвечает ему кивком и лёгкой улыбкой. Лучи его взгляда меняют спектр с рентгеновского на менее враждебный, больше не пронизывают, а согревают. Это парадоксальным образом заставляет Леона чувствовать себя более уязвимо. Он подбирает с пола одежду и уходит в душ. И уже в коридоре думает о том, что эта затея – с тем, чтобы не привязываться – ведь была заранее обречена на провал. Удачи не привязаться к единственному человеку, которого, за пределами участка, ты видишь постоянно и с которым трахаешься. Это уж не говоря о том, что они, как двое братьев из ларца, оба были одинокими карьеристами, в своё время упустившими шанс завести семью. Тупой, тупой Леон. Следователь-хуедователь. Да и с самого начала было совершенно очевидно, что их влечение обусловлено не только страстью. Гидеон этого, в общем-то, и не скрывал. Это был далеко не первый раз, когда он предлагал Леону остаться на ужин или на всю ночь. Их «встречи» стали регулярными уже больше года назад. И Леон предполагал, что, как у него не было никого, кроме Гидеона, так и у Гидеона не было никого, кроме него. И Леон избегал оставаться у него, чтобы не дать развиться очень неудобному чувству. Чувству, что в постели Гидеона ему спокойнее, чем в своей собственной. На душ уходит не больше пяти минут. Леон застёгивает ремень и твёрдо решает для себя, что сейчас извинится и уедет. Наверное, Гидеон даже не успел подготовиться. Леон скажет, что ему срочно надо ехать, и уйдёт. Но Гидеон, конечно, подготовиться успел. Более того, он успел даже переодеться. Снова костюм-тройка без пиджака, но менее строгий, и рубашка, обычно застёгнутая на все пуговицы, приоткрывает вид на шею и бледную грудь. – Надеюсь, ты не имеешь ничего против красной рыбы? Заготовленная фраза – извиниуменянетвремениядолженидти – застревает у Леона в горле. Дело не в блюде, конечно, просто... Опять же, он не мудак. И ему тяжело вести себя как мудак, даже если он думает, что так для всех будет лучше. – Главное, чтобы рыба не имела ничего против меня. Гидеон хмыкает и садится за стол. Леон медлит ещё пару секунд и, пропустив воздух сквозь сжатые зубы, садится рядом. Удивительно, но ужин они проводят в молчании. Леон-то думал, что Гидеон воспользуется шансом снова задать какой-нибудь неудобный вопрос. Но нет. Единственное, что он спрашивает, это понравилась ли Леону рыба. – Очень сочная, – отвечает Леон. – Прямо во рту тает. Ты сам готовишь? – Да. Каждый день. Это звучит как упрёк. Очень явный. Леон откашливается и говорит то, чего от него явно ожидают: – Если бы я знал раньше, ни за что бы не отказывался. Гидеон сдерживает своё обещание и, как только они расправляются со своими порциями, идёт проводить Леона. У входной двери Леон останавливается и разворачивается, ожидая, что Гидеон её откроет, но Гидеон этого делать не торопится. – Что-то ещё? – спрашивает Леон, выждав несколько секунд. – Да, – откликается Гидеон и фокусируется на Леоне, будто до этого ненадолго забыл о его присутствии. – Небольшая просьба. Или, скорее, предложение. Леон не успевает сказать, что просьба и предложение – это две совершенно разные вещи. – Я понимаю, – продолжает Гидеон, убрав Леону за ухо выбившуюся прядь волос, – что работа для тебя стоит на первом месте. И наверняка у тебя есть что-то, что до сих пор удерживает тебя там. Но если... когда ты уйдёшь и задашься вопросом, что делать дальше... двери моего дома всегда открыты для тебя, Леон. Гидеон наклоняется и нежно целует Леона в губы. Леон отвечает на автопилоте, успешно подавив порыв бить или бежать. Самое ужасное, что эта идея ему не то чтобы не нравится. Но он, если честно, просто не представляет себе жизнь без его работы. Особенно сейчас, в самом разгаре такого важного для него расследования. Ему кажется, что все его попытки что-то построить обречены окончиться провалом, как это уже не раз происходило. И Гидеон, как выяснилось, нравится ему достаточно, чтобы Леон не хотел обрекать его на... Ну, на себя. – Извини, боюсь, медбрат из меня никудышный, – криво усмехается Леон. – Упаси Боже, я и не предлагаю тебе работу в клинике, – иронически приподнимает брови Гидеон, поправляя очки. – Просто... обозначаю место, где тебя будут ждать. Леон кивает. Неожиданно подступивший ком не даёт ему простора для ответа. – Иди. Как врач я буду себя корить, если ты приедешь домой поздно и не выспишься. Недосып плохо влияет на когнитивные функции, знаешь ли.

***

Телефонный звонок настигает Виктора как раз тогда, когда машина Леона скрывается из виду. Нет нужды смотреть, кто звонит: номер, привязанный к старенькому кнопочному телефону, известен только одному человеку. – Алло, – Виктор поворачивается к окну спиной и опирается на подоконник. – Нет, никаких проблем нет. Он умолкает, слушая своего собеседника. – Нет, – снова говорит он. – Я вне подозрений. У него на лице было бы написано, если... Виктор поджимает губы. Он не любит, когда его перебивают. – Естественно, у меня всё под контролем. Напомню, что это была моя идея... Да. Само собой. Я отзвонюсь, когда всё будет готово. Он завершает звонок до того, как сам услышит гудки, и небрежно бросает телефон на подоконник. И почему те, кто палец о палец не ударит ради продвижения проекта, вечно умудряются перекричать всех остальных? Виктор ссутуливается и снова бросает взгляд в окно, туда, где на асфальте давно остыли следы машины Леона. Он не верит, конечно, что Леона удастся переманить – слишком непростой была его совместная с их организацией история. Но вот усыпить бдительность... Виктор снимает очки, кладёт их в нагрудный карман и массирует переносицу. Главное самому не поддаться его прямому, как палка, очарованию. Не то чтобы у Виктора были какие-то проблемы с тем, чтобы его симпатии мешали ему двигаться к цели, но... Нет. Никаких «но». С этим полицейским занятно проводить вечера, но это не самоцель. Хорошо, если он не будет доставлять проблем. Но если он хотя бы посмотрит в их сторону в контексте расследования... Виктор забирает телефон и выключает настольную лампу. Кабинет погружается во тьму. Как жаль, что Леон не успел уйти в отставку.