Скрещенные пути

Ледяной кинжал. Всего один ледяной кинжал. Прямо в горло. Стремительно. Резко. Удар будет точен. Маг огня не сможет защититься. Всего один бросок. Только один. И проблема исчезнет. Это было бы правильно. Это спасло бы Куай Ляна от гибели. И пусть бы потом он возненавидел старшего брата. Главное, не остался предателем, вернулся к семье, к прежним ориентирам. Но… Би-Хан не мог. Просто не мог. Хотя все в нем кипело от ярости, когда он видел проклятого мага огня. Отнявшего у него все — свободу, время жизни, достоинство, а теперь и брата — самого дорогого человека. Вор. Убийца. Манипулятор. Захватчик. Хищник, притворявшийся прирученным, покорным. Но сохранившим все свои клыки и когти. Чтобы выпустить их в нужный момент. Когда никто не ожидает. Как они не понимают? Как они не видят? Горечь с головой захлестывала его. Скорпион, отравивший все, что ему важно. Он хотел убить его. Он ничего больше так не желал, как стереть его с лица земли, из памяти всех близких, чтобы он остался тем, кем и должен быть — безликим захватчиком. Ни «Ханзо», ни «забавным своей хмуростью магом огня». Почему? Почему судьба насмехается над ним? Почему он должен это терпеть? Это невыносимо. Это унизительно. Всего один бросок. Его никто не ожидает. Даже Хасаши. И все же… Би-Хан не мог. Потому что этот чертов Хасаши помог вытащить его из тюрьмы, спас ему жизнь, участвовал в штурме. Стыд жег его — он попался в плен, он не смог защитить даже самого себя, хотя должен был быть защитником их семьи. Куай Ляну пришлось идти за ним, нарушить приказ Сектора, объединиться с вражеским командиром. Если бы он был сильнее. Если бы только был сильнее… Ничего бы из всего этого не случилось. И Фрост, родная девочка, не участвовала бы в опасной авантюре. Не оказалась бы преданной. Почему ты не видишь всего этого, хотелось закричать ему. Почему, Куай Лян? Почему ты предал ту, кого должен был оберегать? Почему не вернул домой? Почему забыл о ней ради врага? Ведь она за тобой пойдет куда угодно. Она жизнь за тебя отдаст! Она — твоя семья, а не этот маг огня! Даже сейчас готова тебя защищать, пытается поговорить со мной, оправдать твое бесчестье… Ты ее еще и боевым приемам учил? Это же… опасно. Она не должна сражаться. Это ты должен ее защищать! Как многого я о тебе не знаю… А теперь ты смотришь на врага, на чертового Скорпиона, как на единственное, что для тебя имеет значение. Почему? Почему? Но он молчал. Потому что брат останется глух. Потому что он ослеплен. Би-Хан видел все: эти улыбки, эти взгляды, эти прикосновения. Они считают, это незаметно. Они думают, что никто не видит. Хотя они буквально демонстрируют эту… связь. Невыносимо слышать смешки южных магов. Обсуждающих все так, будто это какая-то забава, а не предательство чистой воды, крушение всего, во что Би-Хан верил. Невыносимо видеть этого Хасаши. Неужели брат не видит, как тот на него смотрит? Как хищник на добычу, следит за каждым шагом, за каждым его взаимодействием с другими — ревностно, будто охраняет свою собственность. Он же погубит тебя! Разве ты не видишь? Это нездоровая одержимость. Даже если ты одумаешься, захочешь уйти, он не отпустит тебя больше. Как ты не понимаешь угрозы? Би-Хан уже в плену видел все эти признаки. Но не обращал внимания. Потому что даже подумать не мог, к чему все в итоге придет. К какому ужасающему результату. Хасаши в камере, прямо перед ним, издевательски улыбается. Но глаза его странно, лихорадочно блестят, когда он говорит о Куай Ляне. — Твой брат сильный воин. На нашей стороне он бы принес так много пользы миру. Как ты думаешь, согласится ли он когда-нибудь встать под наши знамена, увидеть, что за нашими идеалами лежит будущее? Может быть, ты станешь для него мотиватором? Страх за близкого может сильно влиять на убеждения. Издевки, провокации, задевающие за живое. Тогда он не выдержал, закричал в ярости. Потому что брат никогда не предаст Север. Никогда не встанет на сторону захватчиков. Он ненавидел Хасаши. Он так даже Шанг Цунга теперь не ненавидел, как Скорпиона. Хотя и Шанг Цунг доставил ему немало проблем. И все же порой он мог вывести Хасаши из себя. Упрямством, несговорчивостью, оскорблениями. — Даже не думай, что мой брат встанет на вашу сторону. Он никогда не перестанет презирать захватчиков. А угрозы мне его не остановят. Он не настолько слаб, чтобы сломаться. Это лишь сильнее убедит его в нашей правоте. Вы для него навсегда останетесь угнетателями, варварами, ибо даже сама мысль о том, чтобы иметь хоть что-то общее с магами огня, для него оскорбительна. Он никогда не увидит в вас своих. Он ненавидит все, что связано со Страной Огня. Хасаши тогда вздрогнул, потерял самообладание. Всего на секунду. Но Би-Хан заметил. Тогда вражеский командир ушел, закончив допрос раньше положенного. Маг воды был доволен своей победой. Пусть ему и пришлось соврать. Ведь Куай Лян никогда не ненавидел магов огня, наивно полагая, что и среди них могут быть хорошие люди. И куда его привело это опасное убеждение? В объятия мага огня? Он сжал кулаки от гнева и отвращения, вспомнив увиденное совсем недавно. Почему Куай Лян позволил так к себе прикасаться? Это же… позор! Отвратительно! Словно Хасаши имеет на это право, словно это все не является грязью. Да если бы старейшины в племени застали их, они казнили бы обоих! Хорошо, что отец этого не видел. И ведь Куай Лян же понимает, что это грязь. Би-Хан видел его стыд, его инстинктивную реакцию. Хоть какие-то остатки разума сохранились. Но… глаза его сузились от ярости, когда он вспомнил спокойный и уверенный взгляд Хасаши, говорящий — «он мой». Немой вызов, убеждение в своей правоте. Собственничество даже в том, как он старался удержать Куай Ляна, хотя тот нервно пытался вырваться. Он ушел, потому что знал: не выдержит и таки позволит насилию случиться. И все же это не выход. Он обязан этому чертовому магу огня. Пусть и честь — последнее, что у него осталось. Но он будет держаться за нее, даже если все остальные забыли о ней. Убийство не вариант. Хасаши победит, останется мучеником. Его смерть причинит брату боль. Би-Хан уже понимал это. Ибо видел, как тот старается заботиться о нем, как бережно с ним обращается. Когда этот Хасаши получил ожог от охранников при штурме тюрьмы, но скрыл его, чтобы не отвлекать от ран остальных, Куай Лян стал так бледен, будто боялся, что тот может исчезнуть: слишком поспешно, лихорадочно принялся за лечение. Его смерть сломает брата. Но… Би-Хан знал, что Хасаши рано или поздно покажет свое истинное нутро. Куай Лян увидит, что тот ни капли не изменился. Что вся забота о группе и самоотверженность лишь ширма. Он предаст — рано или поздно. И тогда Би-Хан будет рядом. Простит за предательство. Пусть все в нем сейчас переворачивается от боли из-за того, что брат выбрал чужака, что тот стал для него важнее семьи, чести и долга. Не позволит Скорпиону навредить. Он будет милосерден. Не скажет о слабости брата никому, включая отца. Как не говорил в детстве, что Куай Лян плачет по их умершей матери, как не скажет, что обнимал его, стремясь утешить. Куай Лян увидит, что заблуждался. Он еще будет раскаиваться, жалеть о содеянном. И все-таки вернется к ним. К Фрост, к Би-Хану, к отцу. Останется верным Северу. Это лишь временное помутнение разума, блажь. Би-Хан простит это. Потому что времени все исправить достаточно. Хасаши обязательно подведет брата. И брат отвернется от него. Поймет, что нельзя никому доверять. Только семье. Только своим. Эта непреложная истина никогда не изменится.

***

Они направлялись в Ширай Рю, в родной город Ханзо, в его дом, что находился в трех днях пути. Ибо необходимы были лекарства. Нормальный отдых. Отчий дом был большим. Когда-то его родители имели много друзей. Тепло, улыбки и веселье заполняли его — пока не умерла мама, пока отец не замкнулся в себе. Но… он проявлял тепло и заботу о Ханзо до самой своей смерти. Пусть тогда сильному командиру Скорпиону, опьяненному военными победами и головокружительным успехом в карьере, это казалось ненужным. И все же он, вопреки своей гордости, ждал каждой весточки от отца, где бы ни находился: в жарких пустынях Земного Царства, где впервые за ярость в битвах, точность и сокрушительность тактических ударов его прозвали Скорпионом; на островах; а потом на Южном и Северном Полюсах. Маги воды оказались самыми сильными противниками — более непокорными, более стойкими. Проигравшие маги земли все же подчинялись новым порядкам, пусть и со скрипом. Племена Воды же стремились бороться до самого конца. Ханзо задумчиво сощурил глаза. Восходящее солнце вставало поперек дороги. Он скучал по отцу, пусть и не видел его много лет. Но его письма сохранялись последней ниточкой, связывавшей его с далеким домом, — теплыми лучами прежнего тепла, пробивавшимися сквозь дым любой битвы. После его смерти стало… холодно. Никто больше не называл его Ханзо. Только командиром Хасаши. Только Скорпионом. Что бы сказал он, узнав о Куай Ляне, о притяжении Ханзо к северному магу воды — вражескому воину? Посчитал бы сына предателем? Или принял бы любой его выбор, поддержал бы его во всем? Ханзо так хотел верить, что будь отец жив, он бы понял его. Может быть, он сам бы полюбил северного мага воды как собственного сына, принял бы его в их семью. Ведь родители всегда поддерживали его во всем. Но… поддержали бы они и его любовь к Куай Ляну? Сердце подсказывало, что рано или поздно они бы приняли. Может быть, не сразу, но все же бы приняли. И его выбор, и Куай Ляна, если бы только остались живы. Но… они ушли. Остались лишь тени прошлого в памяти, старый дом и та любовь, что успели они ему подарить. Грусть наполняла его мысли. Но с тем же — тепло. Куай Лян стал его семьей. Куай Лян выбрал его. До сих пор не верилось, что это не сон. Он так боялся, что все исчезнет в одночасье. Прикасался, лишь бы убедиться, что все реально, что маг воды действительно с ним. После их взаимного признания в любви, после их первой ночи жажда Ханзо только возросла. Так сложно было сдерживаться, когда хотелось всего и сразу. Так сложно было отпускать, стараться не касаться при остальных. Больше всего на свете он хотел бы спрятать его от всего остального мира в своих объятиях — от войны, от осуждения его семьи, от сомнений, от проблем и тревог, стоящих перед ними. Спрятать и не отпускать. Никогда. И все же он не мог — лишь на краткое время. Но даже тогда жажда все усиливалась, распалялась. Словно чем ближе они становились, чем больше границ между ними расплавлялось, тем сильнее горел огонь его сердца, его любви. Это было безумием, возможно. Однако ему было все равно — он не мог ничего с собой поделать. Сладостное томление, предвкушение, что разгорались пожаром всякий раз, когда он к нему прикасался, — во все это он бросился с головой, как в глубокий омут. Он запоминал все. Его руки сами прижимали мага воды ближе, крепче, стремясь сократить расстояние — чтобы между ними не осталось ничего, чтобы, вопреки всему, в мире, где они должны быть врагами, противоположностями, они были бы одним целым. Это ощущалось болезненно и в то же время восхитительно. Прикосновения к коже, поцелуи, преклонение через касания. Ты мой. Мой. Мой. Каждое исполненное желание лишь разжигало жажду сильнее, ярче, и мысли его были пронизаны им — его именем, его глазами, его реакцией на их контакт. Он оставлял метки на его теле, зная, что тот не уберет их, не сотрет магией воды. Едва сдерживался, чтобы не поставить на заметных местах. Чтобы все видели, чей он. Кого он выбрал. Но благоразумие должно было оставаться сильнее. Ты выбрал меня. И я не отпущу. Никогда. Даже если весь мир будет против нас. Ханзо целовал его иступленно, словно погружаясь в транс. Впитывал его трепет, его учащенное дыхание, сердцебиение, дрожь. Только я могу так прикасаться к тебе. Никому больше ты не позволишь. Только мои прикосновения заставляют тебя сгорать. Только я могу заставить тебя почувствовать это. Только я один. Как же это опьяняет. Как же сводит с ума. Это одновременно и пытка, и наслаждение. Потому что каждое твое касание — блаженство. И я не знаю, осознаешь ли ты до конца, какую власть имеешь надо мной. Скорее всего, нет. Ты искренен и чист. Но я не буду тебе сопротивляться, бороться с интенсивностью своих чувств. Потому что я твой. А ты мой, мой, мой… И он касался его под покровом ночи, в пути, когда взгляды других не были направлены на них, а когда не касался — то смотрел. Чтобы уберечь. Чтобы не упустить ничего, что связано с ним. Потому что Куай Лян — его все. Потому что Ханзо боялся, что стоит только отвернуться, и маг воды исчезнет. Если это дивный сон, то пусть он никогда не просыпается. Потому что если это окажется фантазией, нереальностью, иллюзией, то он просто сломается. Навсегда. Но в этих бледных руках, прикасающихся так нежно — с таким же отчаянием, — была сила — власть над ним, над его жизнью, над его сердцем. И Ханзо надеялся, нет, верил, верил, что Куай Лян не отбросит его любовь, его сердце в сторону. Потому что он не выдержит, если все разрушится. Ты мой, мой, мой… Так повторял он словно заклинание. Не оставляй меня, молился он, не оставляй. Прошу тебя, будь милосерден. Я отдам тебе все. Я уже отказался от всего ради тебя. Я только надеюсь, что этого будет достаточно. Я так хочу, чтобы этого оказалось достаточно. И голубые глаза мага воды так же лихорадочно искали его взгляд. Пальцы находили его руку. И ночами он тянулся к его объятиям. Этого было достаточно. И в то же время — нет. Ибо пламя горит еще ярче, еще сильнее, когда есть топливо, а его же пламя — вечно. И больше всего Ханзо хотел гореть вместе с Куай Ляном. Не останавливаясь. Самозабвенно. Навсегда. Потому что он стал его исполненным желанием. И в то же время неутолимой сумасшедшей жаждой. Но тонуть в этой жажде было невыносимо сладко, божественно прекрасно. Ибо он жаждал его еще когда они были врагами. Желал его сердце и душу — чтобы тот добровольно вручил их ему. Ибо Ханзо с первого дня их встречи на поле боя принадлежал ему, просто не знал об этом.