Скрещенные пути

Туман вплетался в деревья, ощущался плотным облаком, водяной изморосью оседал в легких. Куай Лян брел наугад, практически на ощупь, не замечая ничего. В сердце стучала набатом тревога. Он искал. Что-то или кого-то. Он не помнил. Ничего не помнил. Туман давил на зрение, на восприятие. Казалось, что все, что он может осязать, лишь туман. Маг огня нес пламя в своих ладонях, живое, дышащее, стремящееся погаснуть. Куай Лян знал, что не должен этого допустить. Кривые ветви деревьев сплетались клубком змей над головой, закрывали от обзора небо. Впрочем, есть ли здесь небо, если туман вылился на их долину — будто небесная чаша с молочными облаками перевернулась. Куай Лян ощущал холод. Холод полз по коже, заставляя волоски подниматься дыбом. Огонь живым мотыльком трепетал в ладонях. Словно чужое сердце. Живое пламенное сердце. Куай Лян шел хаотично, не пытаясь выбрать направление. Ноги увязали в топкой мгле, но он знал, что нельзя выпускать из рук огонь. Нельзя дать ему погаснуть. Отчего-то это казалось важным, чрезвычайно важным: важнее жизни, важнее безопасности, важнее дальнейшего пути. Он чувствовал, что заблудился, но не испытывал паники. Пока свет горит, он не потеряется. Пока огонь колыхается золотистыми лентами, все будет хорошо. Ноги его шли медленно, каждый шаг давался с трудом, словно даже поднимать конечности было сложно. Мешало сопротивление среды. Проклятый туман. Возможно, если бы не он, идти было бы гораздо легче. Куай Лян слегка нахмурил брови. Куда он должен попасть? Зачем он идет? Огонь в его руках… это испытание? Инициация? В памяти проплывали отблески воспоминаний. Факелы в огромном храме, стеклянные витражи с изображением бога, осколки солнечного камня, вкрапленные в стены. Мрачные и торжественные лица жрецов Солнца. Они давно хотели его. И наконец получили надлежащее знамение. — Отнеси этот огонь. Не дай ему погаснуть. Куай Лян еще раз взглянул на свои ладони, несущие свет. Так тепло. Так спокойно. Словно пока он хранит огонь, все будет хорошо. Он в безопасности. Он никогда не умрет. — Мы доберемся, светлячок, — прошептал он себе под нос. Он не знал, почему вообще обращается к энергии так, точно это живое существо. Это лишь его магия огня, верно? Его дар, полученный от солнца? Нет ничего священнее солнечного пламени. Без него не возникло бы жизни. Но почему-то он чувствовал чужой отклик, трепет, будто пламя и вправду отвечало ему, будто в нем была заключена чья-то душа. Светящиеся голодные глаза наблюдали за ними из темноты. Куай Лян знал, что ему придется сражаться. Путь будет нелегким. Но он не боялся. Главное, чтобы огонь светил. Тогда он выберется из этой сумрачной чащи. Он думал о прошлом. Тусклый свет свечей, буквы расплывались перед глазами, уставшими, воспаленными от долгого чтения. Годы интенсивной учебы. Он должен был стать… кем? Голова нещадно болела при попытках вспомнить больше. Его наставник с бритой головой, его анализирующая улыбка, которая никогда не успокаивала, а вызывала лишь большую тревогу. Его другой ученик, постарше самого Куай Ляна на пару лет, серьезный и мрачный. — Возьми этот огонь. Сохрани его, — кажется, ему вручал пламя ученик, а не его наставник. Почему? Ведь именно наставник должен был это сделать, поскольку был для него почти как отец. — Это мое. Я вручаю его тебе. Только твои руки достойны нести искру жизни. Этот голос до боли знаком. Снова ученик? Но разве были они когда-либо близки? Он совершенно ничего не помнит. Губы наставника растягиваются в улыбке, холодной и лживой. Куай Ляна отдали ему в услужение. Он не помнил своих родителей, не помнил, откуда он родом. Но он знал, что это большая честь. Его наставник знает много секретов. Он обучил их двоих. Татуировки на его бледном лице кажутся живыми. Острый взгляд красновато-карих глаз пронзает насквозь. — Возьми соль земли, Куай Лян. Начерти фигуру вызова ветра. Делай все аккуратно. Его наставления звучат четко, приказом. — Ты ошибся здесь. На пару градусов выше, — чужая теплая рука поправляет его движения. — Вот так. — Что, все же взял покровительство над ним? — их учитель насмешлив. — А говорил, что никогда не примешь мальчишку из рода… — имена теряются, как и черты лица, как и детали. Они давно не мальчишки, хоть и молоды. Но для наставника, прожившего немалое количество лет, остаются юнцами. Наставника боятся, говорят, что он нарушает незримые законы Вселенной. Куай Лян не знает наверняка, правдивы ли слухи в общине, но покорно исполняет все ритуалы, заучивает формулы, говорит с духами. Он одинок, но не испытывает сожаления по этому поводу. — Куай Лян! — знакомый голос в ужасе. Чьи-то руки касаются неповрежденной кожи. Кислота жжет. Он ошибся. Слишком отвлекся на посторонние мысли. Тогда как должен был сохранять ясность ума. Наставник не собирается помогать ему. Это справедливо. Нужно вспомнить и приготовить нейтрализатор. Но другой ученик нарушает все запреты. Золотисто-карие глаза отражают испуг, панику, обеспокоенность. Почему? Ведь каждый сам за себя. Так было всегда. Или... он снова что-то забыл? Ученик не дает ему самостоятельно сварить зелье. Наставник наблюдает за ними, скрестив руки на груди. Они для него развлечение. Он не будет вмешиваться, не будет ругать. Но, возможно, использует их эмоции позже — так же, как использует свои реактивы, чтобы вызвать желаемую реакцию. — Вот, — изумрудная жидкость приносит облегчение. Раны затягиваются на глазах. Но кожа остается более белесой, чем обычно. Это шрамы. Они не заживут. Их не убрать. — Все хорошо, — его голову прижимают к чьей-то груди. — Все хорошо. Почему ему так спокойно от этого голоса? Хоть он и теряет привычную безэмоциональность? Хоть он и осознает, что это ловушка. Их наставник непременно использует это. Не сейчас, но в будущем обязательно. Он не доверяет его улыбке. Он боится его взгляда. Почему другой ученик так рискует? Он не должен не понимать того, что они оба ведут себя так, словно запутались. Слишком много тепла. Другой никогда не улыбается. Но ему стал — робко, едва заметно, нежно. И, конечно, наставник замечает все. — Ты должен использовать его кровь. Возьми ритуальный нож, — наставник дает указания. Куай Лян смотрит на другого ученика. Багровый отсвет в окне пугает. В золотисто-карих глазах отражается страх. Куай Лян улыбается ему, пытаясь подбодрить, протягивает доверчиво руку. Но другой молчит, пальцы его слегка дрожат. — Может, моя кровь подойдет лучше? — голос другого ученика не дрогнул, но наставник ухмыляется. — Ты не хочешь причинять ему боль. Это как раз и даст больше силы. — Я себе тоже не хочу причинять боль, учитель, — Куай Лян усмехается, пытается скрыть их связь за шуткой и иронией. — Давайте я сам попробую. — Нет, — брови наставника сдвинуты. — Пусти ему кровь из вены. Отсчитай ровное количество капель. Если ты этого не сделаешь… Угрозы и последствия теряются в шуме ветра. Но ученик выполняет то, что от него требовалось. Его движения четки, быстры, и после он прикладывает бинты, обрабатывает раствором. Его пальцы гладят кожу, глаза полны сомнений. Куай Лян не понимает, почему ученик вообще испытывает вину. Они должны это делать. Просто наставник заметил их связь. Поэтому попросил. Злость появляется внезапно. Странная, чуждая. Они всегда отдавали свою кровь самостоятельно. Ни к чему было заставлять … делать это. Имя теряется, хотя Куай Лян знает, что помнит его. Он просто хотел развлечься. Ничего больше. Ночью он смотрит на звезды, не в силах заснуть. Шаги другого ученика он узнает почти сразу. В его глазах тепло. Он что-то говорит, но слова не слышны. Что-то важное. О чем он забыл. Что у него безжалостно отняли. А потом губы касаются запястья. Куай Лян забывает, как дышать. Он должен оттолкнуть. Но кожа словно вспыхивает там, где ее коснулись чужие уста. Сердце горит, кровь прилила к лицу. Этого не должно быть. Он не знает, что происходит, но этого не должно было произойти. И все же его рука сама тянется к другому, и они обнимаются. Что-то у обоих сжимается внутри — страх, волнение? Они словно искры в ночи. Это неправильно. Он знает. Выходки с ножом — цветочки. Если наставник узнает о поцелуе… однако другой ученик лишь крепче прижимает его к себе, гладит по волосам. Его ладони грубые, покрыты шрамами, как и у Куай Ляна, но они надежные. Он идет, и огонь в его руках освещает путь. Кривые ветви расступаются, освобождая дорогу, будто боятся чужого света. Языки пламени оплетают его пальцы — как в нежной ласке. Куай Ляну от этого становится не так страшно. Тепло охватывает его душу. — Ты же со мной до самого конца, светлячок? — шепчет он. И чувствует уверенное трепыхание. Это успокаивает. — Жрецы выбрали тебя для испытания. Пройди через Шепчущий Лес. И не сойди с ума, — учитель смеется. Старший ученик хмурится. Куай Лян лишь кивает, не говоря ни слова. Он должен это сделать. Отказа просто не существует в его парадигме. Он служит наставнику, служит жрецам храма. Но почему в глазах старшего ученика появляется такая боль, такое мучительное смятение? Столь острая агония, от которой самому Куай Ляну плохо? От которой сердце сжимается в тоске. Почему тот мучительно стискивает кулаки, словно злится, словно в глубоком отчаянии? Куай Лян смотрит в знакомые родные глаза и впервые чувствует сомнение, мятежное желание никуда не уходить, не отдавать свою жизнь ради воли богов. Он готовится, собирает записи, читает ключи-стихотворения, чтобы память цеплялась за них во мраке неведения. Другой приходит и помогает ему. Заставляет запоминать детали ритуала, способы выживания, заклинания. Он наносит на кожу символы. Игла обжигает, но Куай Лян терпит. — Ты выживешь. Ты вернешься, — голос твердый, но в нем невидимый надлом. Куай Лян утыкается лицом в его шею, вдыхая запах дыма и реактивов. — Все будет хорошо, — он повторяет другому его же слова. — Ты же веришь мне? Ответа другого он не помнит. — О ком ты будешь заботиться, когда младший не вернется? — наставник провоцирует старшего ученика. Куай Лян смотрит исподлобья. — Я могу взять нового ученика. Или ученицу. Чтобы ты не скучал, когда его сожрут лесные духи. Кажется, это последняя капля. Учитель смеется, когда в него летит склянка с реактивом, уворачивается легко, будто этого ждал. И хохочет так, будто старший ученик весьма удачно и забавно пошутил. Куай Лян хватает другого за руку, пытающегося побежать за уходящим учителем, и гнев на его лице смягчается. Он останавливается тут же. — Не надо. Ты же знаешь его. Все будет хорошо. Обещания лживы и ничем не оправданы. Но другой в его объятиях цепляется за него жадно, как будто стремится запомнить, задержать, оставить в своих руках навечно. Куай Лян ощущает — за ним крадутся. Мягкие лапы, чуткий нюх, желтые глаза. Охота идет. Они выжидают. Хотят, чтобы он потерял бдительность. Или заманивают в ловушку. Он не знает. Он все равно идет. Потому что если остановится, его ждет гарантированная смерть. Огонь защитит его. Огонь его спасет. Они боятся живого огня. Пламя в его руках вспыхивает ярче, будто хочет подтвердить его мысли. Куай Лян ощущает тепло в сердце. Он почти ничего не помнит. Но он знает, что должен вернуться, должен выжить. Он обещал. — Что ты наделал?! — впервые Куай Лян видит их учителя в гневе. За всю свою жизнь. — Что ты наделал, дурак? Он не понимает ничего, но ему страшно. Руки дрожат, когда он наблюдает за открывающейся сценой. Старший ученик спокоен, а вот их наставник… в глазах его молнии, он рвет и мечет. — Ты понимаешь, что если он не справится, то я потеряю обоих учеников? Весь труд насмарку, все годы, что я вложил в вас обоих, пойдут прахом! Мне придется потратить еще десяток-другой лет, чтобы обучить, а поди ж найди таких, как вы! Куай Лян ступает ближе, хочет задать вопросы, но старший ученик перехватывает его ладонь, останавливая на месте. Чужая рука сжимает слишком крепко, почти до боли. — Вы сами беспокоились о том, что я буду скучать, учитель, — другой вызывающе дерзок. — Почему же теперь вы не рады? Наставник явно хочет убить их на месте, судя по бешеному взгляду, но лишь размахивает руками в гневе, не решаясь опрокинуть реактивы и нарушить линии геометрических фигур. — Поганые жрецы! Сначала потребовали одного моего ученика, теперь ты на мою голову свалился с безумной привязанностью! Проклятье. Не думайте, что в следующий раз перехитрите меня. Если существуют другие жизни, как говорят, то в каждой я использую все ваши эмоции и слабости так, как посчитаю нужным. Даже это все — все то, за что вы так оба отчаянно цепляетесь, буквально живете этим, народилось благодаря мне, потому что мне это было любопытно, потому что я это культивировал. Куай Лян холодеет, услышав свои худшие подозрения, но старший ученик лишь смеется — горько, зло, громко. Наставник уходит, махнув рукой. — …, что происходит? — он понимает, что случилось что-то непоправимое, и грудь сжимается от ощущения горя и страха. — Все хорошо, — ученик кладет руки ему на плечи, смотрит прямо в глаза. — Все будет хорошо. Ты же веришь мне? Это ложь, отчаянно-сладкая, безнадежная. Но глаза другого горят, они так хотят убедить, защитить, оградить. И Куай Лян кивает, не в силах разрушить это, не в силах разорвать их связь. Он лжет сам, и ложь проскальзывает между зубов легко. Когда любишь, то лжешь ради чужой безопасности, ради чужого спокойствия. Он понимает. Он понимает все. Другой пожертвовал своей жизненной силой, чтобы дать ему огонь. Куай Лян обязан его сохранить. Даже ценой своей жизни. — Конечно, Ханзо. Я тебе верю, — и обнимает крепко, позволяя им обоим затеряться во лжи, в правдивой нежности, забыть о жестокости завтрашнего дня, о возможной вечной разлуке. Ханзо цепляется за него как утопающий за последний якорь. Среди деревьев, образующих кривую спираль дальнейшего пути, показывается чужой силуэт. Его брат-близнец, так и не выросший, но тянущий к нему руки. В глазах его тоска. Голодная, злая. — Ты забыл о нас. Разве бы мы отдали тебя этому колдуну? Он вырезал весь наш род, чтобы забрать тебя, когда мы отказались тебя отдавать. Я умер за тебя. Опомнись, очнись. Ты сблизился с этим ублюдком из этого проклятого рода Ширай Рю! Сколько зла они причинили нам! Вспомни о своих корнях. Погаси это мерзкое пламя, чтобы мы могли подойти к тебе. Чтобы ты мог вернуться к своей настоящей семье. Мы могли бы быть вместе, как в детстве. Ты смог бы остаться с нами навсегда. Куай Лян молчит, лишь крепче укрывая пламя. Это могло оказаться правдой, это объяснило бы провалы в памяти и инстинктивный, необъяснимый страх перед наставником. Но это также могло быть провокацией духов, попыткой выманить, свести с ума. Все это больше не имеет значения. Возможно, Ханзо разделил его судьбу, ведь и у него нет рода. Но он никогда не погасит искру жизни любимого человека. Это важнее прошлого, важнее будущего, важнее воли богов. А потому он идет, не оглядываясь, оставляя позади проклятия рода, несущиеся ему вслед. Он останавливается перед странным сооружением. Больше всего это похоже на лабиринт из молний. Электричество потрескивает в туманном воздухе. Голубые нити тянутся ввысь, к несуществующим небесам, вверх и вниз, по вертикали и горизонтали, создавая бесконечную ловушку. Куай Лян знает, что останавливаться нельзя. Туман позади него становится плотнее, гуще, закрывая обзор. Он заблудится, если вернется назад. Он пропадет. Но как пройти через это? Он окидывает взглядом путь впереди. Обходной дороги нет. Лишь лабиринт. Гибельный, будь это мир людей. Одно только приближение ко влажной проводящей среде стоило бы ему жизни. Но здесь… Он протягивает руку. Инстинктивный страх просыпается в нем. Нельзя ступать там, где искры. Это верная смерть. Это противоестественно. Сердце бьется где-то в горле, пот стекает по вискам. Кожу покалывает от холода и ужаса. — Иди, — тихий шепот на грани слышимости. Это его огонь. Он не говорит обычно, нет ни звука, но сознание его воспринимает, понимает, принимает сигнал. — Иди, Куай Лян. Это иллюзия. Чтобы ты повернул назад. Тебе надо преодолеть инстинкт самосохранения. Иначе ты не пройдешь. Куай Лян вздыхает, готовя себя к дальнейшему пути. И делает шаг. Еще. Интуитивно он старается не касаться тонких плазменных нитей. Это не имеет никакого значения, но так… спокойнее. Он идет, и воздух гудит мерным гулом. Ему страшно. Ему никогда еще не было так страшно. Но он не останавливается. Ступает, затаив дыхание. Он верит своему огню. Своему… сердцу. Шаги кажутся бесконечными. Туман и голубой свет. Расстояние, что необходимо преодолеть. Он ступает осторожно, равномерно, аккуратно. Проходит чуть ли не целая вечность, пока он преодолевает электрический лабиринт. И затем темнота, лесная чаща, туман. Не видно ни звезд, ни чего-то еще. — Я ждал тебя, — он видит знакомый до боли силуэт. Единственный человек, кому он дорог, кому он небезразличен. Тот, кого он любит. Ханзо. Сердце в груди подпрыгивает тревожно, все в нем тянется к родному человеку. Ему хочется обнять, прижаться к его груди, слушать чужое сердцебиение. Хочется защиты, безопасности. Хочется вернуться домой. Он не знает, сколько скитается здесь. Он едва ли помнит себя самого, свою жизнь. Глубокое чувство одиночества и тоски сжимает горло. — Ханзо, — он шепчет беззвучно. — Ханзо, это и вправду ты? Огонь в его пальцах нагревается, словно предостерегающе. И Куай Лян фиксируется на реальности. Он в Шепчущем Лесу. Незнамо сколько времени. Жив ли Ханзо вообще? За что он цепляется? Он не хочет думать о том, что, быть может, ему и некуда возвращаться больше. — Обними меня. Разве ты не скучал по мне? — фигура подходит ближе. В глазах другого бесконечная, глубокая тоска. — Я думал о тебе каждый день. Я не мог оставить тебя одного. Я пошел за тобой. Но заблудился. И вот мы наконец встретились. Куай Лян молчит. Шепчущий Лес навевает иллюзии. Духи сводят с ума. Но все в нем тянется почувствовать тепло. Поверить, что он действительно не один. — Я никогда не причиню тебе вреда, — чужая рука медленно и нежно скользит по предплечью, мягко и цепко хватая за локоть. Знакомые глаза смотрят с болью. — Я всегда защищал тебя. Почему ты не веришь мне? Куай Лян тяжело сглатывает. Нужно оттолкнуть. Это ловушка. Верная гибель. Но, может, Ханзо и вправду пошел за ним? Такое ведь могло произойти? Чужая ладонь кажется безмерно ледяной. А Куай Лян ведь помнит, насколько горячими были родные руки, насколько тёплыми объятия. Насколько жарко и гулко билось сердце любимого человека. Он вздрагивает от холода и внезапной боли. Пламя практически обжигает. Однако ожогов не остается. Куай Лян отшатывается от призрака. Это не настоящий Ханзо! Это не он! Его огонь, его душа здесь, и она спасла его. В очередной раз. Черты призрака искажаются, плывут черными потеками, похожими на нефть. Беги, шепчет голос в голове. Скорее, иначе я не смогу защитить тебя. Он вырвет твое сердце, полное любви. Куай Лян отворачивается и бежит, ощущая чужое дыхание за спиной. Быстрее, быстрее, иначе верная смерть! Пламя вспыхивает золотистым щитом вокруг, смешиваясь с его магией огня, полученной от бога солнца. Духи отшатываются в ужасе. Никогда еще Шепчущий Лес не видел такого сияния, подобного рассвету. На мгновение становится так светло, будто это день, будто это обычный, реальный лес. Чернильные тени закрывают слепые глаза, кричат от ужаса. Впервые в жизни они испытывают страх. Они запомнят это навечно. Не задерживайся. Беги-беги-беги. Ветки бьют в лицо, словно пытаются замедлить его, где-то в глубине чащи раздается тоскливый вой. Куай Лян мчится, спотыкаясь, сердце колотится сильно, почти до боли. Кто-то намеревается схватить его, но он вырывается, сосредоточенно и взвешенно отбивается, не желая навредить сохранности огня. Но тот разгорается сильнее, вырываясь из его рук. Кто-то обжигается его пламенем. Оно горит ослепительно ярко, сильно, и Куай Лян ощущает агонизирующую нежность в собственном сердце и чувство безопасности, захлестывающей, безграничной любви, невиданно сильное, интенсивное — как никогда прежде. Пламя в его ладонях срослось с ним, и оно столь теплое, столь защищающее, столь безвредное для него самого, что от этого нестерпимо больно. Он не в первый раз сражается с духами, он проводил других людей через опасные тропы, обладая уникальным даром. Но никогда прежде он не попадал в столь гибельное место. Его природный огонь в крови отчаянно не справляется с натиском чуждой, мертвенной энергии. Лишь его пламя, полученное в дар от Ханзо, поддерживает опору, не давая смести его щит и поглотить его душу. Он знает, что погиб бы здесь, оказавшись без него. Слишком плотно обступает мгла, слишком многое отнимает Шепчущий Лес, вытягивая все до последней капли. Нужно бежать. Вперед, вперед, скорее! Оглядываться назад нельзя. Только вперед. Его ладони жжет. Он практически видит просвет. Туман заканчивается. Местность похожа на самый обычный лес. Он помнит из чужих наставлений, что если пройти еще около трех километров, то он встретит храм, жрецов Солнца. Он прошел бы испытание. Звуки погони за его спиной исчезают. Куай Лян невольно оглядывается, но видит лишь застилающий все туман. Он слегка улыбается и шепчет: — Ну что, светлячок, мы почти пришли? Взгляд его падает на руки. И слова застревают в горле. Ощущение потери, горя захлестывает с головой. Пламя в его ладонях почти погасло. Лишь слабое тление, неровные колебания, словно аритмия угасающего сердца. Ему хочется плакать от ощущения безнадежности, невосполнимой утраты. Он не знает, почему. Воспоминания мелькают перед глазами. Жрецы, отправляющие его на испытание. Если он пройдёт его, он сможет стать величайшим жрецом в истории, исцеляющим людские души и тела. Если оступится, то… что ж, духам тоже нужно топливо. Куай Лян падает на колени. Все, что у него осталось, это пламя. Возможно, он отчаянно цепляется за отсвет любви, уже угасшей во тьме — ради него, ради того, чтобы он прошел испытание. — Сила человеческой души безгранична. Как и сила подлинной любви, — слова учителя сухими сводками всплывают в памяти. — Это мощный энергетический потенциал. Но редкий и нестабильный. Сила жизни, отданная добровольно, способна защитить от самых могущественных духов. Однако мало кто готов пожертвовать своей идентичностью навсегда. Я бы не стал, ведь в мире есть столько всего, что необходимо узнать. Любовь и привязанность по сути своей есть процессы, сходные с алхимическими. Все можно объяснить и разложить на составные части. И легко вызвать эти эмоции искусственно, лишь подобрав благоприятные условия. Заставить людей зависеть друг от друга. Хотя в других обстоятельствах они бы ненавидели и мечтали убить один другого. Ханзо, обнимающий его, нежно, крепко, словно держащий в руках что-то драгоценное. Он сам, лихорадочно повторяющий: «я люблю тебя, люблю, люблю…». Ответные признания в ответ, шепотом, но отчетливо, твердо, уверенно. Сияющие золотисто-карие глаза, что горят при этих словах. Они цепляются друг за друга в ту последнюю ночь. Процесс передачи души необратим. Вот почему так разозлился учитель. Вот почему Куай Лян ощущал тоску. Некуда возвращаться. Незачем. Слезы катились по щекам. Жертва, принять которую невозможно. Пламя угасает. Он не знает, что ему делать. Он отчаянно раздувает искры, задыхаясь от нехватки воздуха, но бесполезно. Огонь умирает. Он это чувствует. Что он сделал не так? Где допустил ошибку? Одиночество и безнадежность впиваются иглами в душу. Как и ощущение пустоты. Режущей, болезненной, невыносимой. — Нет, нет, нет… пожалуйста, не оставляй меня, не оставляй меня, не оставляй… Он лихорадочно перебирает в памяти все накопленные за годы знания. Но тщетно. Нет ничего, что могло бы остановить распад. Искры гаснут одна за другой. Больше нечему гореть. Огонь отдал все. Провел безопасной тропой. Защитил, обратившись солнцем в том месте, которого никогда не касались лучи настоящего светила. Он видит, как слабо пульсирует последняя искра. Еще мгновение, и вечная ночь опустится на землю. Больше ничего не осветит его путь. Холод и тьма — все, что ему осталось. Это он должен был умереть, это он… Он закрывает глаза. Воспоминание, не его, чужое, приходит в голову. Как отдать жизненную силу. Как отделить душу от тела. Он берет походный нож. Рукоятка потерта, лезвие затуплено. Но это неважно. В мире духов важно только намерение, в первую очередь намерение, а не инструмент. Он не думает ни о чем, режет, не морщась, вены. Синий огонь вытекает из жил. Он подставляет ладонь с искрой затухающего, неровно мерцающего огня. Словно сердцебиение. — Давай. Живи. Гори. Прошу тебя. В мире людей он смог бы прожить еще какое-то время. Здесь же, на границе, он умирает, он чувствует это. Холод вплетается в жилы, он замерзает. Пламя вытекает безжалостно. Он не пытается это остановить, хотя знает, что это точка невозврата. Его жизненная сила уходит. Но, кажется, это работает. Поскольку огонь разгорается сильнее. Золотистое пламя вспыхивает ярко, как прежде, знакомое тепло обвивает кончики пальцев. Он хочет отдать все до последней капли. Лишь бы сохранить, лишь бы не дать угаснуть. Свет огня освещает тьму, отгоняет клочья тумана. Словно теперь уже само пространство боится их обоих. — Что ты… делаешь? Голос, не слышимый обычным слухом, не являющийся звуком, но мыслью. Куай Лян видит, как золотистое пламя горит ровно, ярко, сильно. Все, как и должно быть. Он улыбается сквозь слезы, испытывая облегчение. — Сердце мое… почему?.. Он не может объяснить, только чувствует переполняющую любовь, желание, чтобы другой никогда не угас. Веки закрываются, усталость накатывает непреодолимым приливом. Он лишь кивает, не в силах произнести ни слова. Пусть его душа исчезнет, растворится в чужом огне. Главное, чтобы он не исчез. Главное — это он. Всегда был он. Слезы катятся неконтролируемо, и они светятся голубым, льнут к огню. Языки пламени сплетаются оттенками синего и золотого. Это даже красиво. Он продолжает процесс, пока не остается ничего. Глаза закрываются, но он чувствует покой. Словно сделал что-то важное. Правильное. Труд, после которого можно уйти в небытие. — Ты останешься со мной до самого конца? — из последних сил шепчет он. — Всегда. И даже после, — ответ настигает его в тот миг, когда две души сплетаются, проникают друг в друга. Ханзо выбрал его, чтобы отдать свою душу. А Куай Лян выбрал Ханзо, чтобы сделать то, чего никто никогда не делал — соединить их души, их идентичности, чтобы не дать им обоим угаснуть в ночи вечности. Они отныне не искры. Они пламя, вечное и негасимое. Тьма накрывает его. И последним, что он видит, прежде чем погрузиться в вечный сон, становится пламя двух оттенков. Синий и золотой. Ханзо и Куай Лян. Две души, что полюбили друг друга вопреки всему. Что не захотели расставаться даже после своей гибели.