Тепло из окна напротив

— Да, почему опять-то? Девушка стояла в непонимании — неужели снова в доме сломался лифт? Почему именно тогда, когда она возвращалась с пробежки. Тогда, когда силы были на исходе. Преодолев несколько пролётов, дыхание начало выравниваться, пульс уже не так сильно бил в голову. Ещё несколько пролётов — сердце перестало бешено стучать. Последний пролёт — девушка глубоко вдохнула полной грудью и достав из кармана одинокий ключ, провернула его в замочной скважине. Закрыв за собой дверь, Энни прислонилась к ней спиной и сползла на пол от невероятной усталости. Дело было не в очередной дистанции, повышенном пульсе или даже сломанном лифте, а в том, что она не знала — как ей дальше жить. Прошёл всего месяц, как она вернулась в пустой отцовский дом. Похоронив отца, у которого оторвался тромб, Энни так и не смогла проронить ни единой слезы. Её сердце будто окончательно окаменело, покрывшись большим слоем льда. Она видела мёртвое тело отца на похоронах и в то же время ничего не чувствовала. Мысль о своём хладнокровии её ужасно пугала. А ведь это был единственный близкий человек, хоть и их отношения нельзя было назвать тёплыми. Но он её научил выживать, в 7 лет отдал в военное училище, где Энни проучилась долгих 14 лет. С детства их выращивали машинами, на всё согласными воинами, готовыми без раздумий отдать свою жизнь на благо каких-то там непонятных политических целей. Энни это не нравилось, но выбора не было. Разве её кто-то спрашивал, чего хотелось лично ей? Разве она сама знала, чего ей хочется? Отец считал, что, если его девочка станет твердолобой, сильной и исполнительной, то ничто и никто в этом мире не ранит её. Периодически во время каникул, когда она возвращалась в отцовский дом, Энни тайком читала книги. Приходилось брать наугад что-то с задних полок книжных шкафов, чтобы отчим не заметил их пропажу. Как только Энни убеждалась, что тот провалился в глубокий сон, то доставала небольшой фонарик и, накрывшись тёплым одеялом, читала. Иногда попадались энциклопедии, иногда непонятные ей стихи, а иногда — даже сказки. Пожалуй, сказки ей нравились больше всего, в чём признаться даже самой себе было немного стыдно. Но сколько свободы, смелости и отваги она находила на этих волшебных и сказочных страницах. Ей казалось, что это она открывает и исследует новые потаённые миры, а не герои страниц. Ей казалось, что она сможет найти таких же верных друзей с горящими до открытий глазами, а не желающих покрепче ей зарядить на тренировке, чтобы ей было сложнее показать лучше результат на экзаменах. Энни засыпала за чтением книг, и ей снились эти миры. В них она чувствовала себя такой… живой? Но стоило только окунуться чуть глубже, укрепиться в событиях сна, как её предательски вытягивал из грёз взрослый охрипший голос: — Энни, пора вставать. Распорядок дня дома ничем не отличался от кадетского, а порой, был в разы хуже. Отцу было важно, чтобы девочка не отставала в физической подготовке, поэтому на каникулах он продолжал тренировать её рукопашному бою и не только. До посинения. Каждый день. Даже в военном училище были выходные, но не тут. Вечером ноги предательски ныли, тело было обессиленно, но ничто не останавливало Энни от того, чтобы дождаться сна отца, и прочесть хотя бы десять страниц перед тем, как самой отправится в неизведанный мир. Энни не хотела просыпаться. А отец хотел, чтобы она была сильной. Каникулы заканчивались, девочка возвращалась в кадетское училище, где отныне предстояло жить и учиться шесть дней в неделю. Теперь им по 14, а значит, что учебная неделя теперь продлена на целый день. Шесть дней без книг — какое огорчение. Среди построений, тренировок, практики рукопашного и огнестрельного боя, были и светлые моменты. Так в жизни Энни появилась Хитч Дрейс. Хитч — редкий экспонат для такого места, как военное училище. Она настоящая… девочка? Нежная, весёлая, задорная. Такая открытая и лучезарная. Энни это бесило. И восхищало одновременно. Тайком она размышляла о том, что Дрейс была намного живее, чем Энни. Может быть, её тело даже на пару градусов было теплее, чем ледяная кожа Леонхарт. По началу они вовсе не дружили, с Энни было сложно дружить. Скорее, Энни позволяла подойти Дрейс чуть ближе, чем остальным в округе. Хитч привыкла к редким и колким фразам блондинки, принимая правила общения с Леонхарт. Она не копалась в её сердце, но будто знала, что просто так такими хладнокровными не становятся. Ей нравилась прямолинейность Энни, за что Дрейс её уважала. И это было взаимно. В 16 лет Энни перераспределили по силам в лучший отряд, но это не мешало изредка пересекаться с Хитч и слушать её болтовню. Энни вовсе не была интересна её болтовня, зато этими бессмысленными рассказами Хитч придавала чувство… безопасности? В новом отряде она была единственной девушкой, из-за чего сразу привлекла всеобщее внимание. Порой она ловила на себе почти животные взгляды обезумевших и голодных до женского тела парней. Но ей было плевать. В рукопашном бою ей не было равных, она выворачивала руки и опускала на землю любого кадета, даже такую груду мышц, как Райнер Браун. С ним вечно таскался его друг Бертольд, и так вышло, что они втроём часто вместе выполняли задания по учёбе, тренировались и даже обедали. Энни просто шла по течению, куда её затянул Райнер, который, как ей казалось, скорее пытался помочь безнадёжно влюблённому в неё Бертольду, построить отношения, чем подружиться с ней. Но ей было плевать. Она просто плыла по течению, и товарищество — лишь один из этапов, которые надо было пережить в военном училище. С каждым годом ей становилось всё ненавистнее и ненавистнее это место. Заигравшиеся в солдатиков Райнер и Бертольд тоже её раздражали, хоть и были единственными, с кем она была готова общаться. Она выжидала момента, когда закончится обучение, чтобы попрощаться раз и навсегда со всем, что связано с долгом, войной и службой. На этой почве они часто ругались с отцом. Он считал, что только такое положение в обществе поможет Энни выжить в суровом мире. Энни считала, что лучше этот суровый мир передавит ей хребет, чем она это сделает кому-то. Она завалила выпускные экзамены, по результатам которых её могли бы распределить в хорошую воинскую часть. Конечно, специально. И отец это прекрасно знал. — Как ты смеешь так поступать, Энни! — кричал он на неё за обеденным столом небольшой кухни, — сколько всего пройдено, сколько сил потрачено на то, чтобы ты получила хорошую службу, а ты! В нескольких сантиметрах от девушки разбивается стакан, стекло с дребезгом разлетается по всему полу. Энни молчит. Игра в солдатиков её достала. — Почему ты молчишь? — отец в необузданной ярости, которую уже не остановить. Он поднимается из-за стола и берёт за воротник футболки Энни, поднимая девушку со стула. В его глазах читается ярость. Энни впервые в жизни страшно. — Ну, соплячка! Ответь что-нибудь! У Энни перенимается всё в горле. В голове паника, а тело не слушается. Девушка собирается с силами, осознавая, что, если не сейчас, то никогда. — Пошёл ты к чёрту, — единственное, что успевает сказать Энни перед тем, как перехватить руку отца и вывернуть её. После она впечатывает мужчину лицом в стол, со всей силы ударяя головой о деревянную поверхность. Хотел получить бездушную машину? Получай. Энни даже глазом не отводит, знает, что ничего смертельного не сделала отцу. Пока Леонхарт старший держится за голову и старается присесть на стул, Энни спешит в комнату, забирает из шкафа все свои вещи, коих на самом деле немного. Девушка спешно бросает их в военную сумку. Туда же летит единственная гражданская пара обуви, а сверху полотенце и несколько баночек из ванной. Энни останавливается только в дверях и оборачивается на отца. Тот корчится от боли, пытается что-то сказать. Но Энни всё равно. — Привет. Прости, ты занята? — Леонхарт стоит в дверях квартиры Хитч, тем самым приводя в шок последнюю. — Можно к тебе? — единственное, что успевает выдать Энни перед тем, как расплакаться, как маленький ребёнок. Кажется, Энни никогда в жизни не плакала. Кажется, Хитч думает также. А сейчас у неё слёз будто и не было. Была выжженная дыра на месте сердца. Энни с ужасом размышляла о том, что она так и ни разу не плакала со смерти отца. Её это пугало. Она много раз в голове прокручивала тот день и ссору с отцом, вспоминала, как горячие слёзы стекали по щекам, как нежно её обнимала Хитч, наверное, как никто и никогда на этом свете не обнимал Энни. Вспоминала, какой болью отдавал тот вечер и переезд на скорую ногу, с какой обидой она всхлипывала еще всю ночь, а Дрейс даже ни разу не сказала ничего плохого в адрес Энни. Только приходила к её кровати и молча была рядом. Тепло подруги помогало пережить это всё. Встрепенувшись от нахлынувших воспоминаний, Энни легонько ударила себя по щеке, возвращая в этот мир. Она взглянула на часы в прихожей — в размышлениях о минувших днях ей казалось, что прошли часы, а на деле — всего две минуты.  Девушка встала с пола, и стянула с себя кофту. На ней был зелёный спортивный костюм из мягчайшего футера и белая футболка. На ключицах можно было заметить лямки спортивного топа. Энни взглянула в зеркало, мысленно отметила, что сегодня выглядит лучше, чем вчера. Ногами стянула с себя кроссовки и направилась на кухню. Пот стекал холодными капельками под футболкой, неприятно щекоча спину. Девушка сняла футболку и осталась в одном спортивном топике. Включила воду и принялась мыть скопившуюся за несколько дней безделья, грязную посуду, головой улетая в очередной круг размышлений: «Что мне делать?», «Кем мне быть?», «Как найти работу?». И самый страшный вопрос: «Чего я хочу?» Девушка медитативно мыла посуду, аккуратно складывая чистые тарелки и кружки на поднос рядом. Мартовское солнце приятно наполняло светом кухню, от чего Энни поймала себя на мысли, что момент очень эстетичный и красивый. Волосы слегка выбивались из наспех собранного пучка, приятно щекоча скулы. В этот момент, девушка ощутила на себе чей-то взгляд. Энни резко закрыла кран с водой и отошла от раковины. Обернувшись на пространство небольшой кухни, ожидаемо, она никого не нашла. Показалось? Но девушка продолжала чётко ощущать на себе чей-то взгляд, хоть и чувство это было не на коже, а откуда-то… изнутри? Энни за несколько шагов преодолела расстояние с кухни до маленькой комнаты — тоже никого. Она вернулась на кухню, оперлась на столешницу и опустила голову в руки с тяжёлым выдохом. — Видимо, фляга окончательно засвистела. Девушка ещё минуту смотрела куда-то перед собой в пустоту, затем встала обратно к раковине и вернулась к медитативному намыливанию и смыванию этого мыла с посуды. «Интересно, если я сойду с ума в одиночестве, я смогу это понять?»