Трон из костей и лепестков

Моё имя Рензо , я из рода Такеда, и моя душа была мертва задолго до того, как я совершил своё первое ритуальное самоубийство. Я помню тот вечер в Киото. Небо над городом напоминало вскрытую вену, такое же багровое, пульсирующее, задыхающееся в дыму пожарищ. Война между кланами длилась дольше, чем я жил на этом свете. Для моего отца, лорда Шигемицу, люди были лишь иероглифами в свитках стратегии. Он сидел в главном зале замка, окруженный запахом старого лака и сосновых игл. Свет светильников андон дрожал, выхватывая из темноты его лицо, похожее на кору древнего, иссохшего дерева. - Твоя свадьба назначена на полнолуние следующего месяца, - произнес он, не глядя на меня. Его голос был сухим, как треск ломающихся костей.- Дочь Сато принесет нам мир. Ты возьмешь её в жены, Рензо. Это не просьба. Это твоя судьба, выкованная в кузне нашего рода. Я смотрел на его затылок и чувствовал, как внутри меня шевелится холодная, склизкая змея ненависти. Мои пальцы, привыкшие к тяжести катаны, непроизвольно сжались. Я был инструментом. Идеально заточенным, блестящим клинком, который должен был войти в ножны политического союза. -Я повинуюсь, отец, - ответил я, и ложь горьким пеплом осела на моем языке. Я вышел из замка. Мне нужно было смыть с себя этот запах покорности. Я спустился к реке Камо, где туман был настолько густым, что казался осязаемым, липким шелком, обволакивающим кожу. Мои шаги по гальке звучали как удары сердца. Я шел, не разбирая дороги, пока не замер. Там, у самой кромки воды, стояла она. Её звали Айко. В тот первый миг я не знал её имени, я видел лишь силуэт, едва различимый в молочном мареве. Она склонилась над корзиной, и её движения были наполнены такой тихой, природной грацией, которой не обладала ни одна знатная дама в шелках. На ней было старое юката, выцветшее до цвета грозового неба, с грубыми заплатами на плечах. Но когда она выпрямилась и посмотрела на меня, мир вокруг перестал существовать. У неё были глаза цвета глубокой воды в полночь, они были прозрачные, но таящие в себе бездну. В них не было страха перед моим богатым кимоно или мечами за поясом. Была лишь тихая, усталая печаль. Её кожа казалась фарфоровой в лунном свете, а губы бледными лепестками увядающей камелии. - Вы потерялись, господин? - спросила она. Голос её был мягким, словно шелест бамбуковых листьев. Я не мог пошевелиться. В тот момент во мне что-то надломилось. Это не была любовь, о которой поют поэты. Это была болезнь. Темная, всепоглощающая одержимость. Я смотрел на её тонкую шею, на прядь волос, выбившуюся из узла, и чувствовал, как моё нутро скручивается в узел. Я хотел её. Не так, как мужчина хочет женщину на одну ночь, а так, как голодный хочет хлеба, как умирающий хочет еще один глоток воздуха. Она должна была стать моей. Всей. До последнего вздоха. - Как тебя зовут? - мой голос прозвучал хрипло, непривычно для меня самого. -Айко, господин. Я дочь мельника. «Айко». Имя отозвалось во мне гулом колокола. Я подошел ближе, нарушая все правила приличия. Я чувствовал запах, исходящий от неё - запах речной воды, дешевого мыла и чего-то еще...дикой вишни. Этот аромат мгновенно вытеснил из моих легких запах гари Киото. -С этого дня, Айко, твоя жизнь принадлежит мне, -сказал я, и это была не угроза, а констатация факта. Она вздрогнула, её ресницы затрепетали, но она не отвела взгляда. В ту ночь я не тронул её. Я просто стоял и смотрел, как она уходит, пока её фигура не растворилась в тумане. В течение следующей недели я превратился в тень. Я пренебрегал обязанностями в замке, вызывая подозрение у вассалов отца. Каждую ночь я возвращался к реке. Я следил за ней. Я знал теперь, где она живет, а именно в жалкой лачуге на окраине, где крыша протекала во время дождя. Я смотрел, как она спит, притаившись за бумажной ширмой её дома. Моя одержимость росла, как опухоль. Я не мог есть, не мог спать. Перед моими глазами стоял её образ. Я начал приносить ей дары. Не золото, которое выдало бы меня, а еду, теплую одежду, редкие лекарства для её больного отца. Она поначалу отказывалась, её пугало моё неистовое внимание. Но я был настойчив. Я был самураем и я привык брать то, что считаю своим по праву силы. -Зачем вы это делаете, господин Рензо? - спросила она однажды, когда я прижал её к дереву в лесной чаще. Мои руки дрожали от желания сжать её горло и одновременно покрыть поцелуями каждый дюйм её кожи. - Потому что без тебя я лишь пустая оболочка, - прошептал я, вдыхая аромат её волос. - Мой отец хочет выдать меня за другую. Но я скорее вырежу себе внутренности, чем позволю другой женщине коснуться меня. Ты моё проклятие, Айко. Я намерен нести его до конца. В её глазах я увидел отражение своего собственного безумия. Она была простой девушкой, но в ней жила та же страсть, запертая под гнетом нищеты. В ту ночь, под стоны ветра в бамбуковой роще, мы стали одним целым. Её тело было хрупким, податливым, и когда она вскрикнула под моим напором, я почувствовал вкус истинной власти. Мы тайно обвенчались в заброшенном храме Окадзаки. Старый монах, чьи глаза были затянуты катарактой, провел обряд, не задавая вопросов. Я надел на её палец кольцо, которое сорвал с рукояти своего запасного ножа. Грубое и стальное, оно смотрелось чужеродно на её нежной руке. -Теперь ты официально Такеда, - сказал я ей, целуя её ладони. - И пусть весь мир сгорит, если кто-то попытается это оспорить. Я спрятал её в маленьком доме в горах, который использовался моими предками для соколиной охоты. Это было моё святилище. Там, среди тишины и запаха хвои, я чувствовал себя богом. Я привозил ей шелка, которые она не решалась носить, и украшения, которые она прятала в ларце. Я смотрел на неё и видел не просто жену , я видел свой единственный смысл существования в этом проклятом мире крови и стали. Но я знал, что тишина это лишь затишье перед бурей. Мой отец уже начал задавать вопросы. Его шпионы были повсюду. Каждая минута, проведенная с Айко, была украдена у смерти. Я засыпал, положив руку на рукоять меча, слушая дыхание своей возлюбленной и зная: скоро мне придется убивать за этот покой. Кровь моего отца уже взывала к моей стали, а я лишь ждал повода, чтобы развязать ад на земле. И этот повод не заставил себя ждать.