Паутина между нами

Уилл не помнил, как добрался до дома. Память выбросила кусок — от выхода из музея до того момента, как он открыл дверь своей комнаты. Словно кто-то взял и вырезал эти часы из его жизни. Он помнил только боль. Горячую, пульсирующую, которая поднималась от запястья вверх по руке, растекалась по плечам, спускалась к груди. — Уилл, ты ничего не будешь? — крикнула Джойс из кухни, когда он прошёл мимо. — Не голоден, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Устал, пойду лягу. Он закрыл дверь комнаты, запер её на защёлку и прислонился спиной к стене. Дыхание сбивалось. Сердце колотилось где-то в горле, и каждое его биение отдавалось в запястье, где на коже алело маленькое пятно. — Что это? — прошептал он, рассматривая место укуса. Два прокола, почти незаметных, как от иглы. Кожа вокруг них покраснела и начала опухать. Уилл провёл пальцем по укусу и почувствовал, как под пальцами что-то пульсирует — не кровь. Что-то другое. Что-то живое. Он перестал понимать, когда именно лёг на кровать. Тело двигалось само, как будто кто-то другой управлял им. Он помнил, как рухнул на подушку, как попытался снять куртку, но пальцы не слушались. А потом начался жар. Он никогда не испытывал ничего подобного. Сначала ему показалось, что он горит. Буквально — кожа стала такой горячей, что, казалось, сейчас начнёт плавиться. Уилл сорвал с себя футболку, но это не помогло. Жар шёл изнутри, от костей, от мышц, от каждой клетки. — Мама... — прохрипел он, но голос сел. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на пол. Пол был холодным, и это маленькое облегчение заставило его зашипеть сквозь зубы. Он прижался щекой к линолеуму и закрыл глаза. В этот момент он услышал. Сердцебиение. Не своё. Слишком много сердец. Сосед сверху — у него было больное сердце, Уилл слышал, как оно стучит неровно, с перебоями. Женщина этажом ниже — её сердце билось часто, она волновалась о чём-то. Ребёнок за стеной — маленькое, быстрое сердце, которое билось в такт его собственному. — Слишком громко, — прошептал Уилл, зажимая уши. Но звуки не исчезли. Они стали громче. Трубы в стенах гудели, где-то на улице лаяла собака, кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то спорил. Все звуки мира обрушились на него одновременно, и он не мог их остановить. А потом началось второе. Ощущения. Он чувствовал каждую нитку в ковре под щекой. Чувствовал, как воздух в комнате движется, как пылинки танцуют в луче света из-под шторы. Чувствовал, как в стене скребётся мышь, и знал, где именно она находится, в какой точке, на какой глубине. Это было слишком. Слишком много информации. Слишком много тела. Слишком много мира. Уилл открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип. Он потерял сознание. *** Он не знал, сколько прошло времени. Часы? Дни? Годы? Он метался по полу, по кровати, по комнате. Иногда он оказывался на потолке — и не помнил, как туда забрался. Иногда приклеивался к стене и не мог оторваться часами. Иногда его вырывало, иногда он плакал, иногда смеялся без причины. Его тело ломалось и собиралось заново. Мышцы рвались и срастались, становясь плотнее, сильнее. Костная ткань уплотнялась, суставы становились гибче. Внутри него, в каждой клетке, происходила революция — старый Уилл умирал, и на его месте рождался новый. На третий день жар спал. Уилл открыл глаза и понял, что лежит на спине посреди комнаты. Вокруг были разбросаны вещи — стул опрокинут, рисунки слетели со стен, настольная лампа валялась на полу. Он не помнил, когда это случилось. Он сел. Тело слушалось. Боль ушла. Он поднял руку и посмотрел на запястье. Укус исчез — остался только маленький шрам, похожий на две точки. — Я жив, — прошептал он. И тут он услышал. Не звуки мира, как в первый раз. Нет, теперь он мог их фильтровать. Он слышал, но не был перегружен. Он мог выбрать, на чём сосредоточиться. Он сосредоточился на голосе мамы. Она была в гостиной, разговаривала по телефону. — ...да, он уже третий день не выходит из комнаты. Говорит, что болеет, но я вижу — с ним что-то не так. Я боюсь, Хоппер. Я очень боюсь. Уилл почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не сердце — что-то другое. Какое-то новое чувство, которое он не умел называть. Он знал, что мама боится. Знал, что она плачет. Знал, что она хочет войти в его комнату, но не решается, потому что он попросил её не входить. Он встал. Ноги держали. Он подошёл к стене и, сам не зная зачем, коснулся её пальцами. Пальцы прилипли. — Что за... — он отдёрнул руку, но не смог. Кожа на кончиках пальцев словно приросла к обоям. — Нет, нет, нет... Он потянул сильнее — обои порвались, но пальцы остались липкими. Уилл смотрел на свои руки, не веря своим глазам. Он поднёс ладонь к лицу — кожа выглядела нормально. Но стоило ему коснуться стены, как она прилипала снова. — Это... это паутина? — прошептал он. Он вспомнил паука. Оранжево-чёрного. Вспомнил укус. Вспомнил, что говорила табличка в музее — «яд может вызывать мутации у теплокровных». — Это невозможно, — сказал он вслух. Но его пальцы продолжали прилипать к стене. *** Прошла неделя. Уилл научился контролировать прилипание. Не полностью — иногда пальцы всё ещё предательски приклеивались к ложке или к дверной ручке. Но он мог ходить, мог говорить, мог притворяться, что с ним всё в порядке. Он вышел в школу. Встретился с друзьями. Увидел Майка. И понял, что изменилось не только его тело. Он смотрел на Майка и чувствовал его. Не так, как раньше — не только своё собственное сердцебиение, учащённое и глупое. Он чувствовал настроение Майка, его усталость, его тревогу. Он знал, что Майк не спал прошлой ночью. Знал, что он волнуется из-за Уилла. Знал, что он хочет спросить о чём-то, но боится. — Ты как? — спросил Майк, глядя на него с беспокойством. — Нормально, — ответил Уилл, и впервые в жизни соврал так легко, что сам удивился. Он врал каждый день. Маме — что всё хорошо. Друзьям — что он просто устал. Майку — что он не изменился. Но ночью, когда все засыпали, он вылезал в окно. Сначала просто стоял на крыше гаража, смотрел на звёзды и проверял свои новые способности. Он учился прыгать — сначала с крыши на крышу, потом с этажа на этаж. Он учился чувствовать — закрывал глаза и слушал город, различая тысячи звуков. Он учился быть другим. Он не хотел быть другим. Но выбора не было. На десятую ночь он услышал крик. *** Это произошло случайно. Уилл сидел на крыше своего дома, как обычно, и рисовал в темноте — новая способность позволяла ему видеть почти как днём. Он рисовал Майка. Как всегда. Профиль, улыбку, волосы, которые вечно лезут в глаза. И вдруг он услышал. Крик. Женский. Короткий, оборванный, полный ужаса. Уилл замер. Его новое чутьё — он уже привык называть его паучьим — взорвалось тревогой. Где-то в трёх кварталах отсюда, в тёмном переулке, кто-то нуждался в помощи. Он не думал. Он просто прыгнул. В первый раз он чуть не разбился. Прыжок получился слишком сильным — он перелетел через крышу соседнего дома и врезался в стену следующего. Боль обожгла плечо, но он не остановился. Он бежал по стенам, цепляясь пальцами за кирпичи, и чувствовал, как ветер свистит в ушах. Он оказался в переулке через двадцать секунд. Двое мужчин. Один держал женщину, зажимая ей рот. Второй рылся в её сумке. Женщина пыталась вырваться, но не могла — они были сильнее. — Отпустите её, — сказал Уилл, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Мужчины обернулись. Увидели парня в пижамных штанах и растянутой футболке, с растрёпанными волосами и перепачканными графитом пальцами. — Свали, пацан, — сказал один, тот, что держал женщину. — Не твоё дело. — Отпустите её, — повторил Уилл. — Пожалуйста. Он не знал, что делать. У него не было плана. Не было костюма. Не было опыта. У него было только тело, которое изменилось, и какая-то странная, новая уверенность, которая шептала: «Ты можешь. Ты сильнее». Мужчина с сумкой шагнул к нему. — Я сказал — свали, — он замахнулся. Уилл даже не уклонился. Он просто... поймал его руку. На полпути. И сжал. Кости хрустнули. Мужчина закричал и упал на колени. Второй, тот, что держал женщину, выпустил её и выхватил нож. Уилл отпустил первого и повернулся к нему. Нож сверкнул в темноте. Уилл не думал. Его тело двигалось само — быстрее, чем он мог сообразить. Он пригнулся, нож прошёл над его головой, а потом он ударил. Один удар — и мужчина отлетел к стене, ударился затылком и сполз вниз. Тишина. Женщина смотрела на него с ужасом и облегчением. — Ты... кто ты? — прошептала она. Уилл посмотрел на свои руки. Они дрожали. На костяшках была кровь — не его. — Не знаю, — честно ответил он. Он развернулся и побежал. Прыгнул на стену, взбежал по ней, как по полу, и исчез в ночи. Дома он сидел в душе час. Смывал кровь. Смотрел на свои руки и не узнавал их. — Что я наделал? — прошептал он. Но внутри, глубоко, где-то под страхом и отвращением, пульсировало другое чувство. Гордость. Он спас её. Он спас человека. В первый раз в жизни он не был беспомощным. В первый раз в жизни он смог защитить. Он лёг в кровать, закрыл глаза и не спал до утра. На следующий день в новостях показали сюжет. Женщина давала интервью. Она сказала, что какой-то парень в тёмной одежде спас её от грабителей. Сказала, что он двигался как животное. Сказала, что он был похож на паука. — Чушь какая-то, — сказал Лукас, когда они смотрели новости в столовой. — Паук? Люди что угодно придумают. Уилл промолчал. Он смотрел на экран, на женщину, которую спас, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не тело. Не способности. Что-то другое. Он больше не был просто Уиллом Байерсом — тихим парнем, которого задирают в школе. Он был кем-то ещё. Тем, кто может помогать. Тем, кто может защищать. Тем, кто нужен этому городу. Он не знал, как назвать это чувство. Но он знал, что не сможет от него отказаться. Никогда. *** В ту ночь он не спал. Он сидел на крыше гаража, глядя на город, и думал. О маме, которая боялась за него. О друзьях, которые не знали правды. О Майке, который... Он не мог думать о Майке. Это было слишком больно. Вместо этого он думал о том, что делать дальше. Он не мог перестать помогать — это чувство, этот зов, который он слышал каждую ночь, был сильнее его. Но он не мог и продолжать в том же духе — без плана, без защиты, без маски. Маска. Уилл замер. Идея пришла внезапно, как озарение. Если он будет скрывать лицо, никто его не узнает. Никто не придёт за его мамой. Никто не придёт за Майком. Он спустился в гараж. Там, среди банок с краской и старых тряпок, он нашёл всё, что нужно. Чёрная толстовка с капюшоном. Старые лыжные очки — чтобы скрыть глаза. Перчатки без пальцев — чтобы пальцы оставались липкими. Он работал всю ночь. Резал, сшивал, красил. Оранжевой краской — той самой, которой мама красила стены в гостиной — он нанёс узор на чёрную ткань. Паутина. Простая, кривая, но его. К утру костюм был готов. Уилл стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на себя. Чужой. Незнакомый. Тот, кого он не узнавал. — Кто ты? — спросил он своё отражение. Отражение не ответило. Но в эту ночь, когда он вышел на крышу в первый раз в новом костюме, он почувствовал, что нашёл ответ. Он не был Уиллом Байерсом — застенчивым парнем, которого задирают в школе. Не был тем, кто боится признаться в любви. Не был тем, кто прячет рисунки под кроватью. Он был Человеком-пауком. Тем, кто защищает. Тем, кто помогает. Тем, кто нужен. И когда он прыгнул в ночь, ветер свистел в ушах, и город внизу горел огнями, он впервые за долгое время почувствовал себя... свободным. Он не знал, что впереди его ждут монстры, боль, ложь и страх. Не знал, что его тайна разрушит всё, что он строил. Не знал, что однажды ему придётся выбирать между тем, кем он был, и тем, кем он стал. Но сейчас, в эту минуту, он просто летел между небоскрёбами, чувствуя, как ветер гладит его лицо через самодельную маску, и улыбался. Впервые за много дней. По-настоящему.