Операционная

Маэдрос лежал на операционном столе, застеленном чистым льняным полотном. Белизна ткани казалась ослепительной в свете факелов, подчеркивая мертвенную бледность его кожи. Перед началом Марина предложила ему эльфийские настои, способные погрузить в глубокий сон без сновидений, но он лишь коснулся ее руки своей единственной ладонью и покачал головой. Он сказал, что не боится боли, что после лет, проведенных на скале Тангородрима, плоть стала для него лишь временной оболочкой, а чувства — лишь шумом ветра. Он хотел видеть, как в его теле рождается нечто новое, хотел присутствовать при собственном исцелении. Марина кивнула, хотя в ее глазах отразилось сомнение. Она приступила к раскрытию культи. Когда она вогнала скальпель из валинорской стали в старый рубец на предплечье, по телу Маэдроса прошла едва заметная волна — не дрожь, а предельное напряжение струны, готовой лопнуть. Боль была тотальной. Она вытеснила из легких кислород, оставив лишь ослепительную белую вспышку в сознании. Марина быстро наложила зажимы, перехватывая пульсирующие сосуды: алая кровь эльфийского принца окрасила металл, но хирург работала уверенно, освобождая операционное поле. Маэдрос чувствовал, как сталь раздвигает слои дермы, как кончик ножа скребет по надкостнице, пробуждая нервы, которые годами дремали в тупом онемении. Каждый разрез ощущался как удар раскаленным прутом, но его лицо оставалось застывшей маской, а левая рука лишь сильнее вдавилась в матрас, сминая простыни. Когда Марина взяла инструмент, напоминавший тонкий коловорот, Куруфин невольно отвел взгляд, но Маэдрос заставил себя смотреть. Сверло коснулось кости, и зал наполнился сухим, визгливым звуком. В этот момент боль изменила свою природу: из режущей она стала дробящей, заполнив собой все пространство черепа. Вибрация передавалась через скелет к позвоночнику, выбивая искры из глаз. Маэдрос чувствовал, как внутри кости рождается невыносимое давление, как структура его естества поддается грубой силе. Его зрачки расширились до предела, а на висках вздулись вены, пульсируя в такт тяжелым ударам сердца. Он не просто терпел — он поглощал эту пытку, делая ее частью своей воли. Ввинчивание титанового штифта стало апогеем этой операции. Резьба входила в живую кость с натужным скрипом. Маэдросу казалось, что его руку вот-вот разорвет изнутри от этой чудовищной распирающей тяжести. Жар, исходящий от кости при трении, был почти физически ощутим. Марина внимательно следила за каждым движением Куруфина, фиксируя зажимы и следя, чтобы окружающие ткани не пострадали от давления. Несмотря на ужасающую нагрузку, Маэдрос не издал ни звука, лишь его дыхание стало прерывистым и свистящим. — Твоя стойкость граничит с безумием, Майтимо, — выдохнула Марина, вытирая пот со лба. — Я видела много боли в своем мире, но никогда не видела, чтобы ее так игнорировали. Ты держишься там, где другие давно бы сдались. Маэдрос разжал челюсти, и с его губ сорвался тяжелый выдох. Он посмотрел на торчащий из его руки блестящий штифт, который теперь стал частью его скелета. Рана зияла, зажимы удерживали плоть, открывая вид на металл, вросший в кость. — Боль — это просто напоминание о том, что я еще жив, — хрипло ответил он. — Продолжай. Марина кивнула и перевела взгляд на его бедро. Ей предстояло вырезать лоскуты мышц и кожи, чтобы обернуть ими металлический остов. Она взяла чистый скальпель и подошла к его ноге, прикидывая линии будущих разрезов на мощном бедре воина. Маэдрос следил за каждым ее движением, готовый к новой волне агонии.