Операционная

Марина сделала глубокий вдох и, жестом приказав ассистентам подать лотки с нервными волокнами, вновь прильнула к окулярам. Наступил критический этап — микрохирургическое соединение нервных окончаний. Под огромным увеличением линз белесые нити плечевого сплетения Маэдроса, оборванные на скале Тангородрима, теперь должны были встретиться с новыми пучками, которые она кропотливо вплетала в мышечный каркас. Как только мифриловая игла пронзила первое волокно, соединяя его с основным стволом, Маэдрос резко выгнулся, едва не сорвав руку с опор. Его зрачки расширились, поглотив радужку, а на висках мгновенно выступил холодный пот. Марина на секунду замерла, не отрывая взгляда от окуляров. Она была поражена: у людей чувствительность возвращается неделями, нерв растет мучительно долго. Но эльфийская природа, где дух и тело слиты в неразрывное целое, отозвалась мгновенно. Едва узел был затянут, как импульс жизни прошил всю конструкцию. Она догадывалась, что он сейчас испытывает. Это была адская, запредельная агония — обнаженный массив мышц и нервов, еще не прикрытый кожей, воспринимал малейшее колебание воздуха как удар раскаленным прутом. Но Марина не позволила себе ни тени сочувствия в голосе. Она знала, что сейчас любая жалость разрушит его концентрацию. — Главное, чтобы ты не дрожал, — спокойно и холодно произнесла она, продолжая накладывать микроскопические швы. — Малейшее движение — и я промахнусь. Это помешает работе. Маэдрос стиснул зубы так, что послышался хруст. Его лицо превратилось в застывшую маску, но в расширенных глазах горел неимоверный, почти безумный восторг. Каждая вспышка этой острой боли была для него доказательством триумфа. Пустота, мучившая его десятилетиями, внезапно заполнилась этим жгучим, пульсирующим присутствием. Он чувствовал, как она «сшивает» его сознание с металлом и плотью. Затем Марина приступила к наложению кожного покрова. Если соединение нервов было вспышкой, то кожа стала затяжной пыткой. Она начала оборачивать обнаженные мышцы лоскутами, взятыми с его бедер. Игла прошивала чувствительные края, стягивая «лоскутное одеяло» поверх новой кисти. Маэдрос чувствовал каждый стежок, каждое натяжение нити так отчетливо, словно его нервная система была выставлена на растерзание. Рука была вся в швах, багровая, собранная из кусочков, лишенная ногтей и гладкости, но для него она была прекраснее любого сокровища. — Я чувствую пальцы... которых не было, — прохрипел он, не двигая ни единым мускулом, подчиняясь ее приказу. — Я чувствую каждый шов... Марина, это жизнь. Она закончила последний стежок на запястье и медленно отстранилась от окуляров. Руки ее по-прежнему лежали на опорах, сохраняя идеальную неподвижность. Она видела, что его кожа стала серой от шока, но ее поразило, как он принял эту боль — не как врага, а как долгожданный дар. — Мы закрыли контур, — сказала она, снимая очки. — Теперь твоя нервная система видит эту руку как свою. Но забудь о покое. Каждый миллиметр этой кожи будет кричать тебе о своем существовании. — Пусть кричит, — ответил Маэдрос, глядя на свою изрезанную, пульсирующую кисть. — Тишина была гораздо страшнее.