Операционная

Перевязка на пятый день превратилась в изматывающий многочасовой марафон. Марина понимала, что эльфийская регенерация — это обоюдоострый меч: раны затягивались с невероятной скоростью, но это же вызывало дикое натяжение тканей и зуд, граничащий с пыткой. В покоях было жарко от жаровен, на которых кипятились инструменты, и остро пахло спиртом и горьким антисептиком. — Начнем с донорских зон, — распорядилась Марина, жестом приказывая ассистентам развязать тесемки на рубахе Маэдроса. Маэдрос сидел на краю кровати, бледный и прямой. Все его тело теперь напоминало исчерченную карту. Марина начала методично снимать повязки: с плеча, с боков, с бедер и голеней. Везде, где она брала лоскуты кожи, фасции или фрагменты вен, теперь алели аккуратные, тонкие разрезы, стянутые мифриловыми нитями. У человека такие раны заживали бы неделями, но у Маэдроса они уже подернулись молодой розовой кожей, хотя нервные окончания в этих местах кричали от каждого прикосновения ткани. — Здесь все чисто, — бормотала Марина, прикладывая к разрезам на бедрах свежие полотна, пропитанные антибиотиком. — Никакого выпота. Майтимо, я знаю, что эти мелкие швы по всему телу сейчас горят, но они — цена твоей руки. Затем наступил самый сложный этап — перевязка самой кисти. Когда Марина срезала последний слой марли с предплечья, Куруфин, стоявший рядом, невольно задержал дыхание. Рука выглядела жутко и одновременно завораживающе. Она была похожа на лоскутное шитье: кусочки кожи разных оттенков, взятые из разных частей тела, образовали на месте кисти сложный геометрический узор, прошитый багровыми рубцами. Отек немного спал, обнажив четкие контуры мифриловых суставов под кожей, но кисть все еще казалась чужеродным, израненным артефактом. — Боли будут усиливаться, — спокойно сказала Марина, промывая антисептиком стыки лоскутов на ладони. — Твои нервы соединяются быстрее, чем я рассчитывала. Ты чувствуешь, как я касаюсь шва на мизинце? Маэдрос содрогнулся, его пальцы на здоровой руке впились в матрас. — Я чувствую это так, словно ты прикладываешь к моей коже раскаленное клеймо, — прохрипел он. — Каждое движение твоих пальцев отдается в моем позвоночнике. Но это... это лучше, чем та пустота, что была раньше. — Это адская боль, я знаю, — Марина не поднимала глаз, накладывая чистую сетчатую повязку, чтобы швы не прилипали к ткани. — Ты весь в мелких шрамах, от колен до плеч, и твоя новая рука — сплошная открытая рана, хоть она и закрыта кожей. Но посмотри, как пульсирует сосуд у запястья. Кровь нашла дорогу. Она работала медленно, бинтуя каждый палец отдельно, формируя правильное положение новой кисти. Маэдрос смотрел на свои руки: одна — привычная, сильная, мозолистая от меча; другая — багровая, испещренная швами, без ногтей, собранная по кусочкам из его же плоти. Он понимал, что теперь он — и в прямом, и в переносном смысле — сшит заново волей этой смертной женщины. — Завтра мы сменим повязки снова, — Марина закончила фиксировать бинт на локте и устало вытерла лоб тыльной стороной ладони. — И завтра ты попробуешь сделать первое микродвижение. Тебе будет казаться, что ты ломаешь кости, но это будут просто рубцы. Маэдрос посмотрел на нее, и в его измученном взгляде, полном боли от сотен мелких разрезов по всему телу, Марина прочитала немую благодарность, которую он еще не был готов облечь в слова.