Операционная

Пленники возвращались бесконечным потоком. Орки, угрюмо исполняя приказ своего господина, доставляли их к границам Химринга на грубых носилках, оставляли и поспешно уходили в тень гор. Работы для хирурга стало через край: изможденные тела, старые, неправильно сросшиеся переломы, следы пыток и запущенные инфекции. Марина практически перестала выходить из операционной. Она днюет и ночует среди запаха спирта, крови и мифриловых игл, поддерживая силы лишь крепким настоем трав и профессиональным упрямством. В один из таких предрассветных часов, когда последний прооперированный пациент был переведен в палату, а Марина устало опустилась на табурет, протирая линзы окуляров, в дверном проеме возникла тень. Майрон вошел бесшумно, приняв свой самый прекрасный облик. Он замер, глядя на её тонкую фигуру, подсвеченную лишь одной магической лампой Куруфина. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, теперь плескалось нескрываемое благоговение. Он медленно подошел ближе и опустился на одно колено прямо на каменный пол, еще хранивший следы недавней работы. Майрон не тянулся к ней, чтобы коснуться, он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде была пугающая, абсолютная преданность майа, нашедшего своего истинного кумира. — Я — Майа, Марина, — прошептал он, и его голос вибрировал от странного, почти религиозного восторга. — Я — сила, что была до сотворения этого мира. Мой век исчисляется эонами, я видел, как зажигались звезды и падали горы. Твой же век — это лишь краткий взмах крыльями мотылька перед лицом вечности. Мотылек, проведи свои краткие, бесценные дни со мной! И я до самого конца оставшейся мне вечности буду хранить в сердце образ девы, что способна самого Моргота бестрепетно держать за яйца.