Когда гаснут софиты

— Я не знаю, что сказать... — наконец хрипло выдавила я, глядя в пустоту. — Тебе и не нужно, — тихо ответил он. До моего номера мы шли в полном молчании. Проводив меня до дверей, Бэкхён молча кивнул и ушел к себе. Было видно, что ему невыносимо дискомфортно от сложившейся ситуации — в конце концов, Кёнсу был его близким другом. Но зачем он тогда решился на такой радикальный шаг? Из чувства справедливости? Или из-за чего-то другого? До конца командировки нам больше не удалось поговорить наедине. Я была полностью погружена в свои мрачные мысли, механически выполняя работу, а Бэкхён лишь время от времени бросал на меня тяжелые, задумчивые взгляды. Впервые за всё время наших отношений я проигнорировала несколько смс от Кёнсу. Едва вернувшись в Сеул и добравшись до своей квартиры, я залезла в ванную. Включив музыку на телефоне почти на полную громкость, чтобы заглушить собственные мысли, я села на край ванны и расплакалась. Я плакала так долго, что даже не услышала настойчивый стук в дверь. Вернул меня в реальность только вибрирующий телефон. — Ты дома? Почему ты не открываешь дверь? — голос Кёнсу в трубке звучал резко, без привычной теплоты. Я сбросила вызов. Накинув халат на влажное тело и даже не взглянув в зеркало на свое заплаканное лицо, я пошла в прихожую и щелкнула замком. Кёнсу стоял на пороге. Увидев мой внешний вид, он на секунду растерянно замешкался, но быстро шагнул внутрь, закрывая дверь. — Что с тобой случилось? Почему ты не отвечала мне эти дни? — вопросы посыпались из него потоком. — Я не хотела ссориться— абсолютно безжизненным, пустым голосом ответила я, глядя мимо него. Ошарашенный моим холодным тоном, он сделал шаг ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. — Что ты имеешь в виду? Что произошло в Китае? Бэкхён тебя чем-то обидел? — Я хочу, чтобы ты ушел. Я устала и хочу спать, — всё так же бездушно отчеканила я. — Я не понимаю, Нара... — Кёнсу растерянно замер посреди коридора. Он совершенно не понимал, что делать с этой стеной, внезапно выросшей между нами. — Зато я всё понимаю, — мой голос наконец дрогнул от сдерживаемой обиды. — Я слышала о твоих планах, Су. О той грандиозной поездке. И о том, что подробности нашей личной жизни, оказывается, теперь обсуждает стафф и мемберы. Это ведь было мое личное.. Глаза Су широко раскрылись. — Это совсем не по-взрослому, — продолжила я, чувствуя, как снова подступают слезы. — Зачем вообще нужно было кого-то посвящать в то, что происходит, а точнее, не происходит, в нашей спальне? — Это Бэкхён тебе сказал? — его челюсти сжались, а в глазах полыхнул гнев. — То есть он тоже об этом знает? — мгновенно парировала я, ловя его на слове и не выдавая источник. — Если об этом знает один, значит, знают и все остальные. Кёнсу всё понял. Чувство вины мгновенно стерло гнев с его лица. Он бросился ко мне, желая обнять, прижать к себе и извиниться, но я выставила вперед вытянутую руку, останавливая его на полпути. — Пожалуйста, уйди. Мне нужно время побыть одной. Это была наша первая настоящая ссора. Мы не разговаривали больше недели. Извинительные букеты, трогательные открытки и длинные сообщения, которые регулярно доставляли к моей двери, теперь только злили меня. Я чувствовала себя преданной и не хотела видеть никого. К концу недели я превратилась в бледную тень самой себя: постоянно заплаканная, невыспавшаяся и бесконечно уставшая. В пятницу вечером я никого не ждала. Когда в дверь коротко постучали, я тяжело вздохнула, решив, что Кёнсу всё-таки нарушил мое требование о дистанции. Я распахнула дверь с заготовленной гневной тирадой, но слова застряли в горле. На пороге стоял Бэкхён с двумя огромными пакетами еды навынос. — Слышал, это квартира разбитых сердец? — с порога прощебетал он с обезоруживающей улыбкой и бесцеремонно проскользнул внутрь, прежде чем я успела хоть что-то возразить. Он вел себя так, словно ничего не произошло. По-хозяйски вымыл руки, шустро накрыл на журнальный столик перед телевизором и включил какую-то дурацкую комедию. Мне было совершенно не смешно, но под его настойчивым контролем я хотя бы поела. Кажется, это была моя первая нормальная еда за несколько дней. Когда пошли финальные титры и экран телевизора потемнел, в комнате повисла тишина. — Ты в порядке? — тихо, без прежней дурашливости произнес Бэкхён, глядя на меня. — Все ребята переживают за тебя. А Кёнсу... он вообще себе места не находит. Я впервые вижу его таким разбитым. Может... может, мне стоило промолчать на той крыше и не лезть не в свое дело? Я покачала головой, обнимая колени. — Ты тут ни при чем, Бэкхён. Хоть кто-то в этой истории поступил со мной честно. Просто... я чувствую себя грязной. Как будто о моем стыдном прошлом, о моей неопытности теперь шепчутся за спиной все кому не лень. — Эй, ты чего? — Бэкхён нахмурился, в его голосе зазвучала искренняя, теплая забота. Он пододвинулся ближе. — Это вовсе не грязь. И стыдиться тут абсолютно нечего. Наоборот, тебе есть чем гордиться. Кёнсу невероятно повезло с тобой. И... судя по тому, что с ним сейчас происходит, я думаю, он по-настоящему тебя полюбил. Слушая его тихий голос, защищающий человека, на которого я злилась, вдруг почувствовала, как тугой узел в груди начал расслабляться. Не задумываясь, повинуясь какому-то инстинктивному желанию спрятаться от проблем, я медленно опустила голову ему на плечо. Бэкхён слегка напрягся, но не отстранился. — Спасибо, что пришел, — прошептала я, закрывая глаза. — Мне правда стало намного лучше. Бэкхён, утешив меня, уехал к себе домой. Я чувствовала, что ему неловко, но, думаю, он приехал именно потому, что чувствовал себя виноватым за то, что вскрыл эту правду. Кёнсу молчал еще пару дней. Не писал и не ловил меня в коридорах. Мне было паршиво до тошноты. Наверное, не стоило строить отношения на работе. Где-то во вторник я спала крепким сном и жутко перепугалась от резких и громких стуков в дверь. Я поспешила открыть, и на пороге стоял явно подвыпивший Кёнсу. От него разило алкоголем. Он завалился ко мне, ничего не говоря, просто потянул к себе и обнял меня. Его пальцы слишком жестко, до ощутимой боли впились в мои плечи. — Я так скучал по тебе... ты все еще злишься на меня? Испуг сменился жалостью и горечью. — Я больше не мог терпеть разлуку с тобой, — его голос звучал хрипло. — Мы ведь хотим быть вместе, какая разница, что говорят о нас люди? Это ведь был Бэкхён, да? Я рассказал о тебе только Чану, он ведь мой лучший друг. Не подумал, что все обернется так. Но зачем вообще Бэку лезть в наши отношения? Что у вас двоих было? Он отстранился, его взгляд заметался по комнате и остановился на диване. — Я слышал, он приезжал к тебе. Что ты на это ответишь? Вы тут сидели на одном диване, и он тебя утешал, да? Со злостью произнес он. Обвинения текли одно за другим, я отходила от него с каждым его приближающимся шагом. — Что между вами? Что было в Шанхае? Что вы так сблизились? Что он напел тебе в уши? Он это может. Мастерски манипулирует людьми. Слезы градом потекли из моих глаз. Как он смеет обвинять меня в чем-то, подозревать? — Разве ты не видишь, что и мне плохо? — сорвался мой голос. — Почему ты врываешься ко мне в таком состоянии и еще смеешь подозревать в чем-то? Увидев мои слезы, он резко изменился в лице. Гнев сменился отчаянием. — Прости... мне кажется, наверное это ревность. Я не знаю, что происходит со мной. Но одно я знаю точно: я люблю тебя. Я уперлась спиной в стену. Он подошел совсем близко и прикоснулся к моей щеке. Потянув меня к себе, он без нежности поцеловал меня. Я чувствовала резкий запах и вкус алкоголя. Приперев меня к стене, он начал тяжело прижиматься ко мне. Целовать всё лицо, шею, губы. Его руки скользили по всему моему телу. Я вырвалась из его рук и отошла, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Разве то, что я хочу тебя — это не нормально? Разве ты не хочешь меня? — как стрелы, вылетали слова из его рта. — Ты изначально не доверяла мне, правда? А то, что Чан распиздел обо всем — лишь отмазка, чтобы не быть со мной, так?! Он шагнул вперед, подошел ко мне вплотную и силой повалил на кровать. Одной рукой он стальной хваткой сжал мое запястье, выкручивая его так сильно, что я вскрикнула от острой физической боли, а второй стянул с себя верхнюю одежду. — Я люблю тебя! А ты? Ты не ответила! — прошипел Кёнсу, тяжело нависая надо мной. — ...я… мне нечем дышать, Кёнсу, пожалуйста... Он набросился на меня с новой силой поцелуев. Содрал верхнюю часть пижамы и прижался ко мне всем телом. — Я не сделаю тебе больно, обещаю, — горячо прошептал он мне на ухо. Стягивая мои руки, которые судорожно пытались прикрыть грудь, он начал отстегивать ремень на штанах. Я застыла в ужасном страхе. Было очевидно, что его уже не остановить. Его обуяла пьяная злость, уязвленная гордость и животное желание. — Пожалуйста, Кёнсу, — шептала я, не в силах сказать громче, — пожалуйста, только не так... — Почему? Давай сделаем это без плана, просто так! Мы уже почти полгода вместе, думаешь, мне просто? Просто смотреть на тебя? — Ты ведь моя? Он швырнул свои штаны, и моё сердце окончательно замерзло. Он поцеловал меня в губы, затем в шею и стал стягивать шорты. Я пыталась сопротивляться руками, но он силой уложил мои руки за голову, держа так крепко, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Я больше не пыталась вырваться. Силы покинули меня. Слезы бессилия непрерывно текли из глаз, я зажмурилась и отвернула голову к стене. Он продолжал жадно целовать мою шею, ключицы, отчаянно пытаясь распалить меня, выбить хоть какую-то искру, хоть какой-то ответный вздох. Это длилось мучительно долго. Кёнсу тяжело дышал, пытаясь пробиться сквозь мою отстраненность, но я лежала под ним, скованная ледяным ужасом. Каждое его прикосновение вызывало лишь судорожную дрожь. Мое тело выражало лишь одно — безмолвное, безвыходное отторжение. Его горячие, торопливые губы наткнулись на соленую дорожку слез на моей щеке. Кёнсу замер. Тяжело дыша, он приподнялся на локтях, вглядываясь в мое лицо. Пьяный угар в его глазах начал медленно, мучительно рассеиваться, наталкиваясь на мой пустой, безжизненный взгляд. Я смотрела сквозь него. — Нара... — его голос дрогнул. Из него пропала вся ярость, сменившись пугающей растерянностью. — Ответь мне... пожалуйста. Но я молчала. Мои запястья, всё еще зажатые в его стальной хватке, мелко дрожали от напряжения и боли. Он медленно, словно в трансе, опустил взгляд на свои руки. Увидел, как побелели его собственные костяшки от того, с какой силой он вдавливал меня в матрас. Увидел красные, уже начинающие синеть следы на моей светлой коже. В этот момент что-то внутри него надломилось. Осознание того, что он прямо сейчас, своими собственными руками ломает человека, которого клялся защищать, обрушилось на него ледяным душем. Хватка мгновенно ослабла. Он бережно, почти испуганно, словно я была сделана из тончайшего стекла, отпустил мои руки. Его лицо исказила гримаса невыносимой, удушающей боли и отвращения к самому себе. Кёнсу хотел что-то сказать, Его губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Любые извинения сейчас звучали бы как издевательство. Он молча, неловким, невероятно тяжелым движением сполз с кровати. Медленно подобрал с пола свои вещи. Не поднимая на меня глаз, раздавленный тяжестью собственного поступка, он развернулся и вышел шатаясь из спальни. Спустя несколько секунд тихо, почти беззвучно щелкнул замок входной двери. Я осталась лежать на смятой постели, чувствуя тупую, пульсирующую боль в во всем теле. Механически натянув на свое дрожащее, полуголое тело одеяло, я с трудом встала и ушла в душ.