Сладкий яд

Он просыпается за минуту до рассвета. Это стало привычкой за последние месяцы — просыпаться в одно и то же время, задолго до того, как сова принесёт «Пророк», задолго до того, как в гостиной затрещат первые голоса. Он лежит в кровати, смотрит в потолок Гриффиндорской башни и ждёт. Чего — он не знает. Может быть, тишины. Может быть, момента, когда в голове перестанут крутиться лица. Может быть, просто того, что день начнётся и нужно будет снова делать вид, что он живой. Гарри осторожно поворачивает голову. Соседняя кровать пуста — Симус ещё вчера перебрался в другую комнату, не выдержав его бессонницы. Гарри не обижается. Он вообще перестал обижаться на что-либо в последнее время. Тишина. Он закрывает глаза, но сразу же открывает — в темноте лица видны ярче. Тонкие, измождённые, с провалившимися щеками. Те, кого он не спас. Те, кого он не успел. Те, кто смотрел на него в последний момент, когда зелёный свет уже летел в лицо. Я не могу, — говорит он им каждую ночь. Я не могу больше. Я сделал всё, что мог. Я сделал всё, что мог. Они не отвечают. Они просто смотрят. Гарри садится на кровати, свесив ноги. Пол холодный — даже сквозь носки чувствуется ледяной камень. Он вообще перестал чувствовать что-либо в последнее время. Холод. Голод. Усталость. Всё смешалось в одно тягучее, серое ощущение, которое он носит в груди вместо сердца. Он встаёт, подходит к окну. Озеро внизу чёрное, гладкое, как стекло. Небо над ним только начинает светлеть, разливая по воде первые полосы розового. Красиво, наверное. Раньше он бы заметил. Раньше он бы постоял у окна, подумал о чём-то, может быть, улыбнулся. Сейчас он просто смотрит и ждёт, когда можно будет спуститься в Большой зал и начать очередной день, который ничем не отличается от предыдущего. --- В Большой зал он приходит одним из первых. Это тоже привычка — приходить, пока народу мало, чтобы не слышать, как стихают голоса, когда он проходит. Раньше он думал, что это из-за шрама. Потом — из-за того, что он убил Волан-де-Морта. Теперь он знает: люди просто не знают, как себя вести с человеком, который прошёл через то, через что прошёл он. Они смотрят на него, как на памятник. Как на что-то, что должно быть благодарным за то, что стоит на постаменте. Гарри садится на своё обычное место — в конце стола, спиной к стене. Отсюда видно всех. И, что важнее, никто не видит его лица, если он не хочет. Он наливает чай. Кладет сахар. Размешивает. Смотрит, как коричневая воронка закручивается в белой чашке, и думает о том, что сегодня, наверное, нужно будет съесть тост. Или два. Гермиона будет смотреть. Она всегда смотрит. Он не хочет её расстраивать. Она и так уже натерпелась из-за него — всё лето таскалась по магловским психологам, которые задавали дурацкие вопросы и прописывали таблетки, от которых Гарри становилось только хуже. Она нашла ему книгу по магической психологии, нашла целителя в Мунго, нашла способ заставить его вставать с кровати каждое утро. Она не понимает одного: ему не нужно вставать с кровати. Ему нужно, чтобы кто-то объяснил, зачем. Завтрак начинается постепенно. Зал наполняется голосами, запахами, движением. Гарри сидит, сжимая чашку, и смотрит в одну точку на противоположной стене. Ему не нужно ни на кого смотреть. Ему вообще не нужно ничего, кроме тишины. Гермиона садится рядом, он чувствует запах её духов — лаванда и что-то цветочное. Рон — напротив, что-то говорит про вчерашнюю тренировку. Гарри не слушает. Он кивает в нужных местах, но мысли его далеко. --- День тянется медленно. Все занятия слились в одну кучу. Гарри сидит, смотрит на профессоров, записывает что-то в тетрадь, но в голове — пустота. Или не пустота. Там, в голове, всегда кто-то есть. Они приходят не по расписанию, не спрашивая разрешения. Просто появляются — и Гарри снова видит лица. Седрик. Сириус. Дамблдор. Тонкс. Люпин. Фред. Он перечисляет их имена про себя, как молитву. Иногда ему кажется, что если он перестанет их помнить, они исчезнут окончательно. А иногда ему кажется, что если он перестанет их помнить, ему станет легче. Он не знает, что хуже. После ужина он выходит в коридор, надеясь добраться до библиотеки раньше, чем его настигнут воспоминания. Ноги сами несут его по знакомому маршруту — мимо гобеленов, мимо рыцарей в доспехах, мимо окон, выходящих на чёрное озеро. Он сворачивает за угол и видит Гермиону. Она стоит у стены, прислонившись к холодному камню, и смотрит на него с таким выражением, которое он научился распознавать: смесь жалости, беспомощности и любви. Она ждала его. Она всегда ждёт. — Гарри, — говорит она, и в голосе её слышна та самая настойчивость, которая помогала им выживать все эти годы. — Нам нужно поговорить. Он останавливается. — О чём? Она делает шаг к нему, и в полумраке коридора её лицо кажется бледным, почти белым. — О тебе. О том, что с тобой происходит. Я не могу больше смотреть, как ты… — она запинается, подбирая слово, — как ты исчезаешь. Гарри молчит. Он знает, что она права. Он знает, что она хочет помочь. Но слова, которые она говорит, не достигают того места, где спрятана его боль. Они скользят по поверхности, как камешки по воде, и уходят на дно, не оставляя следа. — Гарри, ты должен поесть нормально. Ты почти ничего не ешь уже неделю, — говорит она, и голос её дрожит. Гарри смотрит на неё. В её глазах — слёзы, которые она пытается сдержать. Он знает, что она видит: круги под его глазами, впалые щеки, мантию, которая висит мешком. — Я ем, Гермиона. Просто не хочется. — Ты не ешь. Ты сидишь и смотришь в одну точку. Ты не спишь по ночам. Я знаю, Гарри, я слышу, как ты ходишь по комнате. Она делает ещё шаг, и теперь они стоят так близко, что Гарри видит, как дрожат её губы. — Это из-за Малфоя? Гарри вздрагивает. — Что? — его голос становится чуть более осмысленным. — При чём здесь Малфой — Он постоянно на тебя смотрит, Гарри. Ты что, не замечал? — она говорит быстро, взволнованно, и её слова эхом отдаются от каменных стен. — Он смотрит на тебя каждый день. На каждом приёме пищи. В коридорах. В библиотеке. Он ведёт себя очень странно. Я думала, ты… — Нет. Не замечал, — перебивает Гарри. — Я вообще мало что замечаю в последнее время. Она замолкает. Её лицо становится бледнее, и Гарри видит, как по щеке скатывается слеза. Он хочет стереть её, хочет сказать что-то, что сделает ей легче, но не может. Он вообще перестал уметь делать людей счастливыми. — Гарри, послушай меня, — Гермиона берёт его за руку. Её пальцы тёплые, живые, и Гарри чувствует это тепло — единственное, что ещё пробивается сквозь серую пелену. — Ты не можешь так жить. Ты не можешь просто… отключиться. Тебе нужно… — Что мне нужно, Гермиона? — он чувствует, как где-то глубоко, под слоем серой ваты, начинает подниматься что-то острое. Он пытается сдержать это, но не может. Слова вырываются сами, и он слышит свой голос — резкий, почти злой, но не на неё. На себя. На всё, что не даёт ему покоя. — Что мне нужно? Отдохнуть? Я отдыхал всё лето. Забыть? Я пытаюсь. Начать новую жизнь? Как? Как мне начать новую жизнь, когда я вижу во сне их лица каждую ночь? — Гарри… — Нет, ты послушай, — он уже не может остановиться. Слова текут рекой, и он не знает, откуда они берутся — может быть, копились слишком долго, а может быть, просто настал их черед. — Я просыпаюсь и не понимаю, зачем вставать с кровати. Я иду на завтрак и не чувствую вкуса еды. Я сижу в классе и не слышу, что говорят профессора. Я смотрю на людей и не вижу их. Я просто… я просто существую, Гермиона. И иногда мне кажется, что это единственное, на что я способен теперь. Она смотрит на него, и в её глазах блестят слёзы. Гарри хочет остановиться, хочет сказать, что всё в порядке, что он справится, как справлялся всегда. Но он устал врать. — И когда ты говоришь мне про Малфоя, — продолжает он, и голос его снова становится тусклым, безжизненным, — я даже не могу заставить себя волноваться. Раньше я ненавидел его. По-настоящему ненавидел. Это было… это было живое чувство. А теперь я смотрю на него и не чувствую ничего. Вообще ничего. Как будто его нет. Как будто никого нет. Он замолкает. Гермиона молчит. В коридоре воцаряется тишина — не та, которую можно заполнить словами, а та, которая говорит сама за себя. — Прости, — говорит Гарри. — Я не хотел… я не должен был… — Не извиняйся, — голос Гермионы тихий, но твёрдый. — Никогда не извиняйся за то, что говоришь правду. Она всё ещё держит его за руку. Её пальцы сжимаются сильнее, и Гарри чувствует, как тепло разливается по ладони, поднимается выше, к запястью. На секунду ему кажется, что это тепло может растопить лёд в груди. Но только на секунду. — Пойдём, — говорит она, отпуская его руку. — Тебе нужно отдохнуть. Реально отдохнуть, а не сидеть в библиотеке допоздна. Гарри кивает. Они идут по коридору, и он чувствует, как Гермиона бросает на него тревожные взгляды, но ничего не говорит. Они сворачивают за угол, и Гарри замечает движение в конце коридора. На секунду ему кажется, что он видит светлую голову, но когда он поворачивается, чтобы посмотреть, там никого нет. Только тени от факелов пляшут на стенах. — Гарри? — Гермиона оборачивается. — Что-то случилось? — Нет, — он качает головой. — Ничего. Показалось. Они идут дальше, и Гарри ловит себя на мысли, что впервые за долгое время ему хочется оглянуться. Он не оглядывается. --- Следующее утро начинается так же, как и все предыдущие. Гарри просыпается за минуту до рассвета. Лежит, смотрит в потолок. Встаёт. Идёт в Большой зал. Он садится на своё место, наливает чай, кладёт сахар, размешивает. — Поттер. Голос низкий, бархатистый, с вибрацией, от которой хочется поднять голову. Гарри узнаёт его мгновенно — этот голос преследовал его шесть лет, но никогда не звучал так. Он поднимает глаза. Малфой стоит рядом. Ближе, чем Гарри ожидал. На нём не школьная мантия, а своя, из тонкой шерсти, с серебряной вышивкой. Светлые волосы уложены так, чтобы падать на лицо. Он смотрит в упор, и в его глазах — что-то, чего Гарри не может разобрать. Напряжение. Отчаяние. Что-то живое. И воздух вокруг Малфоя кажется гуще, плотнее. Пахнет жасмином и миндалём — приторно, сладко, до лёгкой тошноты. Раньше он так не пах, — равнодушно отмечает Гарри. — Малфой, — отвечает он так же ровно. — Что тебе? Малфой открывает рот, и Гарри видит, как дёргается его кадык. Он что-то хочет сказать — может быть, колкость, может быть, оскорбление, может быть, что-то ещё. Но слова застревают в горле. — Я… — начинает Малфой, и в его голосе вдруг пропадает вся бархатистость. Остаётся только что-то неуверенное, почти детское. Гарри ждёт. Малфой молчит. Он стоит, сжимая кулаки, и смотрит на Гарри так, будто от этого взгляда зависит его жизнь. — Слушай, Малфой, — Гарри допивает чай и ставит кружку на стол. Он устал. Он всегда устал. И у него нет сил на старые разборки, на выяснение отношений, на то, чтобы играть роль врага, которая когда-то была такой естественной. — Я не знаю, что ты хочешь. Но если ты пришёл за старыми разборками — извини, мне не до тебя. Правда. У меня нет сил на это. Он встаёт, собирая свои вещи. Движения медленные, автоматические — он делает их тысячу раз и уже не замечает. Малфой не двигается. Он стоит, как вкопанный, и смотрит на Гарри с выражением, которое трудно читать. Что-то в его лице меняется — напряжение спадает, уступая место чему-то другому. Чему-то, похожему на боль. Гарри замечает это. Замечает, как дёргается уголок губ Малфоя, как расширяются его зрачки, как он сглатывает, пытаясь справиться с тем, что не может высказать. На секунду в груди Гарри что-то шевелится. Что-то, что он считал умершим в мае. Он живой, — думает Гарри. — Он чувствует. Он чувствует так, как чувствовал я. До войны. — Если хочешь поговорить о чём-то важном, — говорит Гарри, и голос его звучит мягче, чем он ожидал, — давай в другой раз. Хорошо? У меня сейчас занятие. Он берёт сумку, перекидывает её через плечо и делает шаг в сторону выхода. Малфой не пытается его остановить. Он просто стоит, провожая его взглядом. Гарри уходит, не оглядываясь. --- День снова тянется медленно. Чары. Травология. ЗОТИ. Гарри сидит, смотрит на профессоров, записывает что-то в тетрадь. В голове — лица. Седрик. Сириус. Дамблдор. Тонкс. Люпин. Фред. Но сегодня к ним добавляется ещё одно. Не мёртвое. Живое. Малфой. Стоящий в двух шагах. Смотрящий так, будто от этого взгляда зависит его жизнь. Сжимающий кулаки. Сглатывающий, пытаясь справиться с тем, что не может высказать. Гарри мотает головой, прогоняя видение. Сосредотачивается на профессоре. На конспекте. На чём угодно, только не на Малфое. Но образ не уходит. --- На обеде он садится за гриффиндорский стол, наливает суп. Гермиона рядом о чём-то говорит с Роном. Гарри не слушает. Он подносит ложку ко рту, но не чувствует вкуса. А потом он поднимает глаза и видит Малфоя. Тот сидит за слизеринским столом. Прямой, напряжённый. И смотрит. Прямо на Гарри. Не отрываясь. С тем же выражением, что и утром — живым, отчаянным, почти голодным. Гарри замирает. Он никогда не замечал этого раньше. Он вообще ничего не замечал. Но теперь, когда Гермиона сказала… теперь он видит. Малфой смотрит на него так, будто Гарри — не тень. Будто он — что-то настоящее. Будто его существование имеет значение. Гарри встречается с ним взглядом на секунду. На две. На три. Малфой не отводит глаз. Он смотрит в упор, и в его серых глазах — что-то, от чего у Гарри перехватывает дыхание. Что-то живое. Что-то, что он потерял много месяцев назад. Гарри отводит взгляд первым. Сердце бьётся чаще, чем обычно. Странно. Он думал, что его сердце разучилось биться чаще. — Гарри? — Гермиона смотрит на него обеспокоенно. — Ты в порядке? — Да, — отвечает он, не глядя на неё. — Всё в порядке. Он не говорит ей, что только что впервые за много месяцев заметил чей-то взгляд. Он не говорит ей, что этот взгляд принадлежал Драко Малфою. И он не говорит ей, что где-то глубоко, под слоем серой ваты, что-то шевельнулось. Что-то, что он считал умершим. Он смотрит в тарелку, но не видит супа. Видит только серые глаза. Напряжённые. Отчаянные. Живые. Почему он смотрит? — думает Гарри. — Чего он хочет? Он не знает. И не хочет знать. Ему всё равно. Правда. Но почему-то он снова поднимает глаза.Но Малфой больше не смотрел. --- После обеда Гарри идёт в коридор. Он не знает, куда идёт — ноги сами несут его вперёд. В голове — пустота. Или не пустота. Там, в голове, по-прежнему лица. Но сегодня к ним прибавилось ещё одно. Он останавливается у окна, выходящего на озеро. Вода чёрная, непроглядная. В ней отражается луна, размазанная в дрожащее пятно. Он думает о Малфое. О том, как тот смотрел на него сегодня. С каким-то отчаянным, почти голодным выражением. Смотрел так, будто Гарри — не тень. Будто он — что-то настоящее. Будто его существование имеет значение. Гарри проводит рукой по стеклу. Оно холодное, как и всё вокруг. Он живой, — думает Гарри. — Он чувствует. Он чувствует так, как чувствовал я. До войны. В груди что-то шевелится. Маленький кусочек льда, сковавший сердце в мае, даёт трещину. Тонкую, едва заметную, но Гарри чувствует её. Он не знает, что это. Не удивление. Не зависть. Не тоска. Может быть, надежда. Самую малость. Только чтобы заметить и тут же подавить, потому что надежда — это больно. Надежда — это когда есть что терять. Гарри отворачивается от окна и идёт в гостиную. Спать. Или не спать. Просто лежать в темноте и смотреть в потолок. Он не будет думать о Малфое. Не будет думать о его взгляде. Не будет думать о том, что этот взгляд сделал с ним сегодня. Не будет. --- Ночью он снова не спит. Лежит в кровати, смотрит в потолок и слушает, как тишина давит на уши. Симус так и не вернулся — переселился к Динну, и теперь Гарри один в комнате на четверых. Один со своими мыслями. Со своими мертвецами. Он закрывает глаза и видит лица. Люпин. Тонкс. Фред. Сириус. Седрик. Дамблдор. Они смотрят на него из темноты, и Гарри шепчет в пустоту: — Я не могу. Я сделал всё, что мог. Я сделал всё, что мог. Они не отвечают. Но сегодня к ним добавляется ещё одно лицо. Не мёртвое. Живое. Светлые волосы, серые глаза, напряжённые скулы. Малфой смотрит на него так, как смотрел сегодня — с каким-то отчаянным, почти голодным выражением. Смотрит так, будто Гарри — не тень. Будто он — что-то настоящее. Будто его существование имеет значение. Он живой, — думает Гарри. — Он живой, и он смотрит на меня, как на живого. В груди снова что-то шевелится. Лёд трещит. Гарри переворачивается на бок, закрывает глаза и пытается не думать. Не думать о мертвых. Не думать о живых. Не думать о серых глазах, которые смотрят на него так, будто он — не тень.