После тебя

— Итак, теперь, давайте последнюю фоточку сделаем около подоконника, хорошо? — Есения поправила фотоаппарат, висящий у нее на шее, и указала на красивый белоснежный подоконник в арочном окне винтажного стиля. На самом подоконнике были разбросаны подушки в таком же стиле и искусственная чашка с кофе.  — Может, лучше на подоконнике? — предложил клиент по имени Андрей. Парень лет тридцати, который и заказал у Есении фотосессию со своей девушкой Катей. Та сейчас робко ходила по белоснежному мягкому ковру.  — Можно и на. — пожала плечами Есения, уже настраивая штатив и проверяя освещение. Она оценила размер и диаметр подоконника, чтобы точно понять, вместится ли эта парочка на нем. — Предлагаю вам, Андрей, сесть на подоконник полубоком… Да, вот так. А Катерине можно сесть к вам на колени, тоже полубоком.  — Так? — стеснительно спросила девушка, устраиваясь на коленях своего молодого человека. Тот поднял одну руку, обняв ее за плечи — по-хозяйски, но мило.  — Да, именно. И улыбаемся. — Есения заняла удобную позу, выбрала ракурс и принялась как обычно фотографировать, но используя свой фирменный, пусть и необычный стиль. Перед камерой она незаметно пробегала пальцами по воздуху, образовывая маленькие, но хорошо видные потом на фото вспышки искр. За это ее фотографии и любили клиенты — за красивый, профессиональный «фотошоп». Знали бы они, что это далеко не фотошоп… Кадр. Еще кадр. И еще. Есения двигалась легко, поймав тот самый ритм, когда камера становится продолжением рук, а глаза видят картинку раньше, чем объектив ее поймает. Андрей с Катей смотрелись хорошо — естественно, влюбленно, без той дурацкой наигранности, от которой у Есении иногда сводило скулы во время съемок. — Чудесно. Катя, можете чуть голову наклонить? Да, вот так. Андрей, смотрите на нее. Не в камеру, на нее. Любуйтесь. Пальцы сделали привычный пасс — легкое движение, почти неуловимое. Воздух вокруг парочки на долю секунды вспыхнул золотистыми искрами, которые объектив поймал именно так, как надо. Не броско, не вульгарно. Тепло. Уютно. Как будто сам свет решил поцеловать их в этот момент. — Ух ты, — выдохнула Катя, заметив вспышку краем глаза. — А это что? — Это магия, — улыбнулась Есения, не прекращая снимать. — Моя фишка. Нравится? — Очень! А как вы так делаете? — Секрет фирмы. Она подмигнула, делая еще несколько кадров. Андрей что-то шепнул Кате на ухо, та засмеялась — искренне, звонко, и Есения поймала этот смех, заморозила его в цифровом файле, добавив еще одну порцию искр. Хорошо получается. Лучше, чем в последнее время. В последнее время вообще все пошло как-то... наперекосяк. С тех пор, как тот дождь. Тот вечер. Та машина. Не думать. Работай. — Так, давайте еще пару кадров на фоне этого стеллажа, — предложила она, кивая на винтажный шкаф с книгами в углу студии. — Андрей, можете облокотиться? Катя, встаньте перед ним, чуть сбоку... Они послушно переместились. Есения щелкала, меняла ракурсы, добавляла искр, но где-то на краю сознания сидела заноза. Мысль о том, что ждет ее дома. Вернее, кто. Паша. Он в последнее время стал совсем невыносимым. После той грозы, после того, как она пришла мокрая и разреванная изнутри, он даже не спросил, как она добралась. Просто буркнул что-то из серии «ну ты же добралась, чего теперь», и уткнулся в телефон. А она не рассказала. Ни про Костенко. Ни про папку с фотографиями. Ни про то, что шесть лет, оказывается, была не брошена, а ждала. Ждала человека, который сидел в тюрьме и смотрел на ее фотографии, чтобы не сойти с ума. Зачем ты мне это сказал? Зачем показал? Было бы легче ненавидеть тебя и дальше. — Есения? — голос Кати вырвал ее из мыслей. — Все хорошо? Вы замерли... — Да-да, простите, задумалась. — Есения моргнула, возвращаясь в реальность. — Давайте еще кадр, где вы целуетесь? Легко, просто касание губ, ничего пошлого. Отлично... Щелк. Щелк. Щелк. Искры вспыхнули вокруг них, как маленькие звезды. — Готово, — сказала Есения, опуская камеру. — Спасибо, ребята, вы были великолепны. Через пару дней скину обработанные фото на почту. — Спасибо вам! — Катя подбежала к ней, порывисто обняла. — Вы такая талантливая! Мы обязательно придем еще. — Буду рада. Они ушли, унося с собой свою влюбленность и счастье. А Есения осталась в пустой студии, среди белых стен и мягкого света софитов. Она медленно опустилась на пол, прямо на тот самый белоснежный ковер, и уставилась в потолок, теребя в руках ремешок фотоаппарата. Перед глазами стояли не Андрей с Катей. Перед глазами стоял он. Как сидел в машине, сжимая руль. Как смотрел на нее этим своим взглядом. Как говорил «я тоже, Еся». — Идиот, — прошептала она в пустоту. — Какой же ты идиот. Какая же я идиотка. В кармане завибрировал телефон. Она достала, глянула на экран. Паша. Сбросила. Телефон зазвонил снова. Опять Паша. Опять сброс. Третьего звонка не было. Вместо него пришло сообщение:

«Ты где? Есть вообще нечего. Купи чего-нибудь по дороге. Тебе же не составит труда приготовить ужин».

Есения посмотрела на экран, и вдруг ей стало смешно. Горько, надрывно, до слез смешно. Шесть лет она ждала человека, который сидел в тюрьме и думал о ней. А жила с тем, кто не мог даже пожрать себе купить. Она набрала ответ:

«Купи сам. Я не твоя мама».

Отправила и выключила звук. В студии было тихо. Только софиты гудели еле слышно. Есения сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Шесть лет. Он сидел шесть лет. А я? Что делала я? Она вспомнила ту папку. Фотографии, на которых она смеялась с Пашей, спала в автобусе, выходила из подъезда. И даты. Много дат. Каждый месяц. Каждый месяц ему приносили доказательства, что она жива. А она ненавидела его за то, что он ее бросил. Телефон снова завибрировал — коротко, сообщение. Она глянула краем глаза. Паша: 

«Ты че, обнаглела? Я твой мужчина или как?»

Есения усмехнулась, убрала телефон в карман. Мужчина. Ее мужчина сидел шесть лет в тюрьме и не написал ей ни строчки, потому что не хотел, чтобы она ждала. А этот, который называет себя ее мужчиной, не может даже пожрать себе разогреть. Она поднялась с пола, подошла к окну. За стеклом был апрель. Солнце. Зеленая трава. Люди ходили по своим делам, смеялись, ссорились, любили, жили. Где-то там, в этом городе, был он. Сергей Костенко. Человек, которого она ненавидела шесть лет. Человек, которого она, кажется, никогда не переставала любить. — И что мне теперь с этим делать? — спросила она у своего отражения в стекле. Отражение молчало. Только смотрело усталыми глазами, обведенными синевой от недосыпа. Есения вздохнула, собрала оборудование и вышла из студии. Апрельское солнце ударило в лицо, заставив зажмуриться. Она стояла на крыльце, щурясь, и думала, куда идти. Домой? К Паше, который будет ныть и требовать еду? Или... Она не знала, где он живет. Не знала, захочет ли он ее видеть. Не знала ничего. Но пальцы сами потянулись к телефону, включили звук, открыли список контактов. Она не помнила, когда успела сохранить его номер. Не помнила, откуда он взялся. Но он был там. Одна цифра в списке, без имени. Просто номер и смайлик в виде разбитого красного сердечка. Большой палец завис над экраном. — Глупо, — сказала она вслух. — Очень глупо. И нажала вызов. Гудок. Еще один. Третий. — Да? Его голос. Низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Голос, от которого у нее внутри все переворачивалось. Есения зажмурилась, прижалась спиной к стене студии. — Это я, — сказала тихо. — Есения. Пауза. Длинная. Тяжелая. — Я знаю, — ответил он наконец. — У меня если что определитель номера работает. Она выдохнула, кажется, она вообще не дышала все это время. — Я... — начала и осеклась. — Я не знаю, зачем звоню. Просто... — Ты где? — перебил он. — У студии. На Большой Покровской. — Стой там. Я подъеду. — Что? Нет, я не... Но в трубке уже были короткие гудки. Есения уставилась на телефон. Сердце колотилось где-то в горле. — Вот дура, — выдохнула она. — Какая же я дура. Она сползла по стене на корточки, обхватила голову руками и замерла, слушая, как гулко бьется сердце. Апрельское солнце грело макушку. Где-то пели птицы. И где-то в этом городе к ней ехал человек, которого она пыталась забыть шесть лет.