После тебя

Есения не заметила, как он подъехал. Просто подняла голову — и увидела знакомый черный внедорожник, замерший у обочины в десяти метрах от неё. Тонированные стекла, мощный двигатель, который работал почти бесшумно, и он сам, стоящий рядом с открытой водительской дверью. Сергей смотрел на неё через крышу машины. Солнце било ему в спину, и Есения щурилась, пытаясь разглядеть выражение его лица. Но оно было спокойным. Слишком спокойным. Только глаза — темные, с крапинками — смотрели так, что у неё внутри всё сжималось в тугой узел. На нём была простая серая футболка, темные джинсы, легкая куртка накинута на плечи. Обычная одежда. Не военная форма, не бронежилет. Просто... он. И от этой обычности почему-то щемило сердце. — Фотоаппарат, — сказал он, кивая на камеру у неё на шее. — Опять. Есения моргнула, опустила взгляд на свой Nikon, потом снова подняла на него. — Я фотограф. Помнишь? — Помню. Он обошел машину, остановился в паре шагов от неё. Не приближаясь, не нарушая границу. Просто стоял и смотрел. — Тот дождь, — сказал он тихо. — Ты так же стояла. С фотоаппаратом. Мокрая. Злая. — Я не злая была. Замерзшая. — Злая, — повторил он уверенно. — Я помню твой взгляд. Ты смотрела на меня так, будто я во всем виноват. — А ты разве нет? Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Во всем? Наверное, да. В том, что случилось тогда — точно. Есения отвела взгляд. Солнце слепило глаза, и она прикрылась ладонью, делая вид, что это от света, а не от того, что смотреть на него невыносимо. — Ты хотела поговорить, — напомнил он. — Я здесь. Говори. — Я не... — она запнулась. — Я не знаю, с чего начать. Сергей помолчал, потом кивнул куда-то в сторону: — Там сквер есть. Пройдемся? Есения колебалась секунду. Потом кивнула. Они пошли рядом. Не касаясь друг друга, не глядя друг на друга. Просто два человека, которые медленно двигались по дорожке, усыпанной прошлогодней листвой и первой апрельской травой. — Как ты? — спросил он наконец. — Нормально. Работаю. Живу. — С ним? Есения дернулась, бросила на него быстрый взгляд. — С Пашей? Да. — Он не изменился. — А ты откуда знаешь? Сергей пожал плечами. — Я же говорил. Я знаю о тебе всё. Последние шесть лет — всё. Она остановилась. Развернулась к нему. — Это жутко, ты понимаешь? Следить за мной, собирать фотографии... — Я не следил. Мне приносили. Чтобы я не сошел с ума. — Но это одно и то же! Он смотрел на неё спокойно, и от этого спокойствия хотелось кричать. — Нет, Еся. Не одно и то же. Слежка — это когда ты хочешь контролировать. А это было... — он запнулся, подбирая слово. — Это было единственное, что держало меня в реальности. Знать, что ты есть. Что ты живешь. Дышишь. Смеешься. Даже если смеешься не со мной. У неё перехватило горло. — Ты не имел права... — Я знаю. — Просто исчезнуть на шесть лет, а потом появиться и сказать такое... — Я знаю, Еся. Она замолчала. Стояла и смотрела на него, и внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Почему ты не написал? — спросила она тихо. — Хотя бы строчку. Хотя бы "я жив". Я бы ждала. Я бы... — Затем и не написал. — Что? Он шагнул ближе. Один шаг. Самый опасный. — Затем, чтобы ты не ждала. Чтобы ты жила. Чтобы не приковала себя к человеку, который сидит неизвестно сколько. Я не знал, сколько дадут. Могли дать десятку. Могли двадцатку. Могли вообще... — Костенко осекся. — Короче, могло быть по-разному. — И ты решил за меня? — Да. Решил. Есения смотрела на него, и в глазах её закипали слезы. Злые. Бессильные. Горькие. — Ты идиот, Костенко. — Знаю. — Самый большой идиот, которого я встречала. — И это знаю. Она ударила его кулаком в грудь. Не сильно, скорее символически. Он даже не шелохнулся. — Как ты посмел решать за меня? Как ты посмел исчезнуть? Я думала, ты меня бросил! Я ненавидела тебя! Я... — Тш-ш-ш, — он перехватил её руку, сжал в своей. — Тише, маленькая. И от этих слов — тех самых, которые он говорил тогда, в их первую ночь, когда она плакала от боли и нежности, — Есения сломалась окончательно. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. В голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Плечи тряслись, она хватала ртом воздух, и он просто держал её, гладил по голове, прижимал к себе. — Ну всё, — шептал он. — Всё. Я здесь. Больше не уйду. — Врешь, — всхлипывала она. — Ты всегда уходишь. — Не в этот раз. Она подняла на него заплаканное лицо, красное, мокрое, совершенно некрасивое. А он смотрел так, будто видел самое прекрасное зрелище в мире. — Ты помнишь, как мы втроем пытались предотвратить аварию в Чернобыле? — спросила Есения тихо. — Господи, это самый безумный вопрос, который я когда-либо кому-то задавала…  Сергей вздохнул. Увлек ее к скамейке, усадил рядом. Долго молчал, собираясь с мыслями. — Тяжело забыть, — сказал наконец. — Особенно первое время. — Как только мы достигли Москвы ты уехал… И так и не вышел на связь со мной.  — Меня посадили. И все как-то само рассыпалось. Есения смотрела на него и не узнавала. Этот человек, которого она считала монстром, убийцей, оказывается... — Почему ты не сказал мне? — прошептала она. — Тогда, в машине, ты мог все объяснить.  — Я пытался. Ты убежала. Тем более я до сих пор не могу забыть тот скандал с Пашей.  Есения зажмурилась. Воспоминания нахлынули так сильно, что грудь сдавило, а сердце забилось быстрее. Чернобыль, утро, разъяренный и одновременно беспомощный Паша, смотрящий на нее с растрепанными волосами и с припухшими слегка губами, и в глазах его читалось лишь одно — «как ты посмела?..».  — Но сейчас? — она приподняла бровь, внимательно смотря на него.  — Сейчас… ты уже знаешь, что происходит.  Они сидели на скамейке, и апрельское солнце грело их сквозь молодую листву. Где-то вдалеке смеялись дети, лаяла собака, гудели машины. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь. — Я не знаю, что мне делать, — сказала Есения тихо. — С Пашей. С тобой. Со всем этим. — Решать тебе, — ответил Сергей. — Я не буду давить. Не буду просить. Не буду уговаривать. Я просто... просто хочу быть рядом, если ты позволишь. Она повернулась к нему. Посмотрела в его глаза — темно-карие, с крапинками, те самые. — А если не позволю? Он улыбнулся, чуть заметно, уголками губ. — Тогда исчезну. Опять. Но теперь, если захочешь найти, знаешь где искать. — А если я не хочу, чтобы ты исчезал? Повисла тишина. Сергей смотрел на нее долго, очень долго. Потом медленно, давая время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки. — Тогда останусь, — сказал он просто. — На сколько скажешь. Есения закрыла глаза. И в этом прикосновении было все. Все шесть лет ожидания. Вся боль. Вся ненависть, которая оказалась любовью. Вся надежда, которую она хоронила так старательно и которая все эти годы тихо теплилась где-то в уголочке под сердцем. — Я не обещаю, что будет легко, — прошептала она. — Я не прошу легко. — Я злая. Вредная. У меня астма. Искры из рук, которые я не всегда контролирую.  Чернобыльская сила, которую я ненавижу. И фотографии, которые я никому не показываю. — Я знаю. — И Паша. Он просто так не уйдет. — Я разберусь. Она открыла глаза.  — Ты правда готов на это? Сергей посмотрел на нее. Серьезно. Без улыбки. С той самой тяжелой, обволакивающей нежностью, от которой у нее подкашивались колени. — Я готов на все, Еся. Я шесть лет только и делал, что ждал момента, когда смогу быть с тобой. Не смотреть на фотографии. А быть. Жить. Дышать одним воздухом. Она всхлипнула — снова, в который раз за этот день. — Ты невозможный. — Знаю. — Совершенно невозможный человек. — И это знаю. — Иди сюда. Она сама потянулась к нему. Сама прижалась губами к его губам. И в этом поцелуе не было ничего от той лихорадочной страсти, которая была когда-то. В этом поцелуе было что-то большее. Усталость. Облегчение. Дом. Где-то вдалеке прогремел первый весенний гром. Есения вздрогнула, но Сергей только крепче прижал ее к себе. — Я здесь, — шепнул он. — Я рядом. Больше никаких гроз без меня. Она уткнулась носом ему в шею и закрыла глаза. Пусть гремит. Пусть льет. Пусть весь мир рушится. Она дома. — Поехали. — решительно сказал Сергей, вытирая большим пальцем соленые слезы с ее щек.  — Куда? — не поняла Есения.  — Ко мне. Сейчас гроза начнется. — спустя минуту ответил он, прижимая ее к себе как можно ближе, и под своей щекой она чувствовала мерное биение его сердца.  Она замерла, подняла глаза на него. Оба понимали, какой же это открытый намек, не приукрашенный абсолютно ничем, но это было то, что сейчас было так необходимо.  — Поехали. Только фотик в студию занесу.  — Забери с собой. — в его голосе послышалась легкая хрипотца, с какой он ровно шесть лет назад шептал ей на ухо ласковые слова, смешанные с тяжелым дыханием. — Он понадобиться, поверь.