После тебя

— Забери с собой. Он понадобится, поверь. Есения смотрела на него, и в этом взгляде было всё: недоверие, надежда, страх и то самое, от чего внутри разливалось тепло, даже когда дождь уже начинал накрапывать на макушку. — Ты так уверен? — спросила она тихо. — Абсолютно. Он взял её за руку — просто, будто имел на это право. Будто не было шести лет. Будто не было Паши. Будто не было ничего, кроме них двоих и этого апрельского дождя, который начинал набирать силу. — Идем. Она позволила увести себя к машине. Позволила открыть дверь, усадить на пассажирское сиденье, захлопнуть её за ней. Сквозь стекло видела, как он обходит внедорожник — уверенный, спокойный, такой родной и чужой одновременно. Сел за руль. Завел двигатель. Посмотрел на неё. — Не бойся. — Я не боюсь. — Врешь. — Не вру. — Она сжала фотоаппарат на коленях. — Я боюсь только одного. — Чего? — Что это сон. Что я проснусь, а ты опять исчез. Сергей молчал секунду. Потом протянул руку и сжал её пальцы. Крепко. Тепло. Реально. — Не сон, Еся. Обещаю. Они тронулись. Дождь усилился мгновенно, будто только и ждал, когда они окажутся в машине. Стены воды обрушились на лобовое стекло, дворники работали на пределе, но Сергей вел уверенно, спокойно, будто сквозь этот потоп ездил каждый день. Есения смотрела на него. На его руки на руле. На профиль, освещенный огнями приборной панели. На родинку на шее, которую она помнила губами. Шесть лет. Шесть лет, а я помню каждую чёрточку. — Куда мы едем? — спросила она, хотя ей было всё равно. — Домой. — Он покосился на неё. — Если ты не против. — Я не против. Она действительно не была против. Впервые за долгое время — не была против ничего. Потому что рядом с ним даже неизвестность переставала пугать. Город проплывал за окном размытыми огнями. Высотки, мосты, рекламные щиты — всё смешалось в мокрую акварель. Есения откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо. — Она улыбнулась, не открывая глаз. — Странно. Но хорошо. — Устала? — Есть немного. — Приедем — отдохнешь. Она кивнула. И провалилась в полудрему под монотонный шум дождя и ровное движение машины. --- — Еся. Приехали. Она открыла глаза. Сквозь залитое дождем стекло увидела высотное здание, подсвеченное снизу, стекло и бетон, стильные светильники у входа. — Где мы? — Дома. — Сергей заглушил двигатель. — Москва-сити. Я здесь живу. Она моргнула, прогоняя остатки сна. Москва-сити. Самый центр. Самые дорогие квартиры. Самые... — Ты серьезно? — Абсолютно. — Он усмехнулся её удивлению. — Идем. Промокнем. Они выскочили под дождь и вбежали в подъезд. Современный холл, консьерж за стойкой, лифт с зеркальными стенами, который взлетел на тридцать второй этаж быстрее, чем Есения успела отдышаться. — Тридцать второй? — спросила она. — Тридцать пятый. — Охренеть. Он только улыбнулся. Квартира встретила их тишиной и полумраком. Автоматический свет включился, когда они вошли, и Есения замерла на пороге. Большая гостиная в стиле модерн. Минимализм, но с душой. Панорамные окна во всю стену, за которыми дождь хлестал по стеклу, а внизу раскинулась вся Москва — мокрая, огненная, бесконечная. Мягкий диван, стеклянный журнальный стол, абстрактные картины на стенах. Она сделала шаг вперед, рассматривая всё это, чувствуя себя немного не в своей тарелке в мокрой футболке и старых джинсах. И вдруг остановилась. На стене, слева от входа, висела фотография в строгой черной рамке. Сергей в парадной форме. При погонах, при наградах. Строгий взгляд, поджатые губы, выправка, от которой мурашки по коже. А на груди — звезда. Золотая. Герой. Есения смотрела на фотографию и не узнавала его. И узнавала одновременно. Тот же разрез глаз. Та же линия челюсти. Но другое выражение лица. Официальное. Непробиваемое. — Нравится? — голос Сергея раздался за спиной, и она вздрогнула. Он стоял у открытой дверцы холодильника, доставая что-то, но смотрел на неё. Ждал вопроса. — Ты... — Есения перевела взгляд с фотографии на него. — Ты генерал-майор? — ФСБ, — уточнил он буднично, ставя чайник. — Сейчас. — ФСБ? — Она моргнула. — Но ты же был в КГБ. — Был. А потом КГБ переименовали. Потом еще раз. Потом еще. — Он усмехнулся. — Я в системе с восемьдесят третьего, Еся. Успел и Союз застать, и девяностые, и двухтысячные. Всё видел. Она смотрела на него и пыталась совместить в голове два образа. Того Костенко, который гонялся за ними по Чернобылю, стрелял, угрожал. И этого — в дорогой квартире, с генеральской звездой на груди, ставящего чайник на кухне. — Ты же... — она запнулась. — Ты же сидел. Ты говорил, что сидел. — Сидел. — Он кивнул спокойно. — Два года. Потом пересмотр дела, реабилитация, восстановление в звании. Такое бывает. — Два года? — Есения шагнула к нему. — Ты сказал — шесть лет. — Я сказал — шесть лет прошло. Сидел два. Остальное — ждал, пока разберутся, пока восстановят, пока разрешат вернуться к нормальной жизни. — Он посмотрел на неё в упор. — Я не врал тебе, Еся. Ни тогда, ни сейчас. Она молчала. Слишком много информации. Слишком много всего. — Иди сюда, — сказал он тихо. Она подошла. Сама. Остановилась в шаге. — Ты злишься? — спросил он. — Не знаю. — Она правда не знала. — Я запуталась. — Понимаю. Он протянул руку, коснулся её мокрых волос, убрал прядь с лица. — Чай будешь? — спросил вдруг с той самой усмешкой, от которой у неё подкашивались колени. Есения не выдержала — рассмеялась. Нервно, облегченно, сама не понимая почему. — Ты невыносим, — выдохнула она. — Знаю. — Генерал-майор ФСБ, блин. Живешь в Москва-сити. А чай предлагаешь, как будто мы на кухне у бабушки. — А что ты хотела? — он притянул её ближе, обнял, уткнулся носом в макушку. — Чтобы я шампанское открыл? — Не знаю. — Она уткнулась лицом ему в грудь, вдохнула знакомый запах. — Я вообще ничего не знаю. Я просто... я просто рада, что ты есть. — Я тоже, Еся. Я тоже. Так они и стояли посреди кухни, под шум дождя за панорамным окном. Он — в мокрой футболке, она — в его огромном свитере, который он успел на неё накинуть. Чайник закипел и сам выключился. А они всё стояли. И это было правильнее всех слов на свете. Чайник остывал. Дождь барабанил по стеклу. А они стояли посреди кухни, и тишина между ними звенела так, что можно было сойти с ума. Есения смотрела в его глаза. Темно-карие, с крапинками, которые сейчас, в полумраке квартиры, казались почти черными. В них было столько всего, что у неё перехватывало дыхание. — Сереж... — выдохнула она. Он не дал ей договорить. Наклонился — медленно, давая время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Тогда его губы коснулись её губ. Сначала легко, почти невесомо — вопрос, на который она ответила, приоткрыв рот. И всё оборвалось. Поцелуй стал глубже, жаднее, отчаяннее. Шесть лет голода, шесть лет пустоты, шесть лет мыслей только о ней — всё это выплеснулось в одном движении губ, языков, дыхания. Есения застонала ему в рот, вцепившись пальцами в его футболку, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Еся, — выдохнул он, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть на неё. — Еся, ты даже не представляешь... шесть лет... каждую ночь... только эта мысль... — Я знаю, — прошептала она. — Я тоже. Я тоже, Сережа. Он снова поцеловал её. Грубо, требовательно, собственнически. Его руки скользнули под его же свитер, который был на ней, нащупали кожу на талии — горячую, живую, настоящую. — Можно? — спросил он хрипло, едва отрываясь от её губ. — Да. Одним движением он стянул с неё свитер. Она осталась в тонкой майке, под которой угадывалась грудь, и старых джинсах. Его взгляд скользнул по ней, темный, голодный, и Есения почувствовала, как жар разливается по телу. — Красивая, — сказал он просто. — Самая красивая. И подхватил её на руки. Она обвила его шею руками, прижалась лицом к его шее, вдыхая знакомый запах — его кожа, его одеколон, его дыхание. Он нес её куда-то через квартиру, а она чувствовала, как бьется его сердце — часто, сильно, как у мальчишки, а не у генерал-майора ФСБ. Спальня встретила их полумраком и огромной кроватью с темно-серым бельем. Панорамное окно во всю стену, за которым дождь хлестал по стеклу, а внизу горела огнями ночная Москва. Сергей опустил её на кровать. Медленно. Осторожно. Будто она была самой драгоценной вещью в его жизни. Потом навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел в глаза. — Не бойся, — шепнул он. — Я не боюсь. — Она провела рукой по его щеке, по колючей щетине, по губам. — Я никогда тебя не боялась. — Врешь. — Только сначала. — Она улыбнулась. — А потом перестала. Он усмехнулся и поцеловал её — медленно, глубоко, смакуя, будто пробуя на вкус впервые. Его язык скользнул в её рот, встретился с её языком, и от этого движения у Есении внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Она застонала, выгибаясь навстречу. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Сережа... — выдохнула она ему в губы. — Пожалуйста... — Что пожалуйста? — прошептал он, перемещая поцелуи на её шею. — Скажи. — Не мучай. Просто... Он укусил — легко, едва касаясь зубами кожи, и по телу пробежала дрожь. Потом лизнул это место, поцеловал, втянул губами, оставляя засос. Есения вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, как это было правильно. — Будешь моей, — сказал он хрипло, почти рыча. — Снова. Навсегда. Я тебя больше никому не отдам. — Твоей, — выдохнула она. — Только твоей. Его руки скользнули под её майку, нащупали грудь. Пальцы сжали сосок, и Есения задохнулась от ощущения — шесть лет никто не касался её так. Шесть лет она запрещала себе даже думать об этом. А он знал. Он помнил каждую чувствительную точку на её теле. Каждое место, от которого она сходит с ума. Майка полетела на пол. Её джинсы расстегнулись под его ловкими пальцами, сползли вниз, исчезли где-то в темноте. Она осталась в кружевных трусах — мокрых, потому что дождь, и от этого ещё более интимных. Сергей замер. Смотрел на неё. Долго. Прожорливо. — Господи, — выдохнул он. — Какая же ты... — Какая? — Моя. Самая моя. Он стянул с себя футболку. Есения завороженно смотрела на его тело — широкие плечи, твердые мышцы, свежий шрам на боку от Лехиной пули и старая, уже побелевшая, отметина справа под ребрами. — Это откуда? — спросила она, касаясь пальцами старого шрама. — Чечня. Давно.  — Больно было? — Не помню уже. — Он накрыл её руку своей. — А вот как ты пахнешь — помню. Всё помню. Он наклонился и поцеловал её живот. Чуть выше пупка. Ещё выше. Губами провёл по груди, обвел языком сосок, втянул в рот. Есения выгнулась, вцепившись пальцами в простыни, чувствуя, как между ног становится влажно и горячо. — Сережа... — Ммм? — Он не отрывался от её груди. — Я хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста. Он поднял голову. Посмотрел в глаза. В его взгляде было столько нежности, что у неё защипало в носу. — Я тоже, маленькая. Я тоже. Он стянул с себя джинсы. Есения смотрела, не отводя взгляда. На его тело, на его возбуждение, на то, как он напряжен, как хочет её — и сдерживается, чтобы не сделать больно. — Иди сюда, — позвала она, раскрывая руки. Он лёг сверху, но не всей тяжестью, опираясь на локти. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже, влажная от пота и дыхания. Есения обхватила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как он упирается ей в живот. — Ты готова? — спросил он хрипло. — Да. Он потянул вниз её трусы. Медленно, очень медленно, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Бедра, живот, внутренняя сторона бедра, там, где кожа особенно нежная. Есения дрожала, кусала губы, чтобы не закричать раньше времени. Когда трусы упали на пол, он замер. Смотрел на неё — раскрытую, влажную, готовую. В его глазах горело что-то первобытное, дикое, но руки оставались нежными. — Какая ты... — выдохнул он. — Красивая. Самая красивая. Он провел пальцем по её складкам, собирая влагу. Есения ахнула, выгнулась, и он воспользовался этим, чтобы войти — сначала пальцем, осторожно, медленно, давая привыкнуть. — Ох... — выдохнула она. — Больно? — Нет. Хорошо. Очень хорошо. Он добавил второй палец, двигаясь внутри неё, растягивая, подготавливая. Есения стонала, не сдерживаясь, вцепившись в его плечи. Дождь за окном усилился, но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания и этих звуков — влажных, интимных, сводящих с ума. — Сережа, — взмолилась она. — Пожалуйста. Я больше не могу. — Можешь, — прошептал он, убирая пальцы и занимая место между её ног. — Ещё немного. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Он вошёл. Медленно. Плавно. Заполняя её всю, до краёв. Есения закричала — от ощущения полноты, от того, как идеально он подходит, от того, что шесть лет пустоты наконец закончились. — Еся... — выдохнул он, замирая на секунду, давая ей привыкнуть. — Еся, родная... — Двигайся, — попросила она, обхватывая его ногами. — Пожалуйста, двигайся. Он начал. Медленно сначала, глубоко, почти до конца выходя и снова заполняя. Каждое движение отзывалось в ней вспышками удовольствия, разбегающимися по телу. Она стонала, кусала его плечо, царапала спину, и он только ускорялся от этого. — Сильнее, — шепнула она ему на ухо. — Я не сломаюсь. — Еся... — Сильнее, Сережа. Я хочу чувствовать тебя. Всю. До конца. Он сдался. Ритм стал быстрее, жёстче, почти грубым. Он вколачивался в неё, и каждый толчок отдавался в ней дрожью, криком, новым витком удовольствия. Их тела скользили друг по другу — влажные от пота, липкие, горячие. Пахло сексом, дождём и ими. — Сережа… — всхлипнула она, когда оргазм накрыл её волной — неожиданно, мощно, вышибая дыхание. Он продолжал двигаться, ловя её судороги, растягивая удовольствие. А потом замер, выгнулся, и она почувствовала, как он кончает в неё — горячо, сильно, со стоном, в котором смешалось всё. Он рухнул рядом, прижимая её к себе, утыкаясь лицом в её волосы. Они оба тяжело дышали, мокрые, опустошённые, счастливые. — Я люблю тебя, — сказал он в тишину. Просто. Без пафоса. Как факт. Есения повернула голову, посмотрела на него. В полумраке спальни его глаза блестели. — Я тоже, — ответила она. — Всегда тебя любила. Даже когда ненавидела. Он усмехнулся, притянул её ближе, поцеловал в макушку. — Знаю, маленькая. Я всё знаю. За окном лил дождь. А они лежали, переплетённые, и слушали, как бьются их сердца — в унисон. Наконец-то в унисон. Телефон зазвонил внезапно. Резко. Остро. Ворвался в тишину спальни, разрывая послевкусие, разбивая тепло, которое только начало оседать под кожей. Есения вздрогнула. Сергей рядом — напрягся всем телом. — Не бери, — выдохнул он хрипло, прижимая её к себе крепче. — Просто не бери. Она зарылась лицом в его грудь, пытаясь спрятаться от этого звука. Но телефон надрывался снова и снова. Упрямо. Настойчиво. Так, как звонят только когда что-то случилось. — Еся, — шепнул Сергей, гладя её по спине. — Не надо. — А если что-то важное? — выдохнула она. — Всё важное — здесь. Сейчас. Ещё одна секунда. Ещё одна трель. Потом тишина. Короткая. Обманчивая. И новый звонок. — Чёрт, — выдохнула Есения, садясь в кровати. Простыня сползла, открывая грудь, но она не замечала. Шарила рукой по полу, ища джинсы. — Чёрт, чёрт, чёрт. Сергей сел следом. Напряженный. Готовый к драке. К защите. К чему угодно. — Если это Паша... — Не знаю. Я не вижу. Она нащупала телефон в кармане джинсов. Глянула на экран. — Аня, — выдохнула с облегчением. И тут же испугалась этому облегчению.  Аня звонит без десяти одиннадцать ночи? — Возьми, — сказал Сергей, хотя секунду назад был против. Она взяла. — Аня? — Еся! — голос Ани в трубке был чужим. Высоким. Надломленным. — Еся, слава богу! Я уже десятый раз звоню! — Что случилось? — Есения замерла, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. — Аня, не молчи, что случилось? — Паша... — всхлип. — Еся, Паша... Сердце пропустило удар. Один. Второй. — Что Паша? — Авария. Он попал в аварию. На Ленинградском шоссе. Его машина... Еся, его машина всмятку. Его увезли в Склиф. Я не знаю, что делать, Леха уже там, я еду, но я подумала... ты должна знать. Вы же... вы же вместе. Есения слушала и не слышала. Слова долетали до неё сквозь вату. Авария. Всмятку. Склиф. В груди начало сдавливать. Тот самый знакомый ужас, который всегда предшествует приступу. Дышать стало труднее. Воздух входил в лёгкие со свистом. — Еся? — голос Ани пробивался сквозь шум в ушах. — Еся, ты там? — Я... — выдохнула она. — Я... Телефон выскользнул из пальцев. Упал на кровать. Есения схватилась за горло, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались. Свист становился громче. Перед глазами поплыли пятна. — Еся! — Сергей рванул к ней, схватил за плечи. — Еся, смотри на меня! Что с тобой? Она не могла ответить. Только хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Лицо побледнело, губы посинели, в глазах застыл ужас. — Астма, — выдохнула она наконец. — Ингалятор... сумка... Сергей метнулся прочь, как выпущенная стрела. Она слышала, как он грохочет чем-то в гостиной, как летят на пол вещи, как он матерится сквозь зубы. Не дышит. Я не дышу. Паша... Мысль о нём резанула острее ножа. Она ненавидела его последние несколько часов. Она предавала его. Она выбрала Сергея. Но это не отменяло того, что Паша был в её жизни шесть лет. Что она спала с ним в одной постели. Что он был рядом, даже когда был не нужен. — Нашёл! Сергей влетел обратно, сжимая в руке её ингалятор. Упал на колени перед кроватью, схватил её лицо в ладони. — Открой рот. Открой, Еся! Она послушалась. Он вставил ингалятор, нажал. Лекарство обожгло горло, растеклось по лёгким. Раз. Два. Три. — Дыши, — приказывал он, глядя в глаза. — Дыши, маленькая. Со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Она дышала. Свист стихал. Лёгкие наполнялись воздухом. Цвет возвращался к лицу. — Умница, — выдохнул Сергей, когда она наконец выровняла дыхание. — Умница моя. Всё хорошо. Я здесь. Она смотрела на него. На его лицо — бледное, испуганное, такое живое. И вдруг разрыдалась. — Сережа... — всхлипывала она. — Сережа, он... Паша... авария... может, умирает... а я здесь, с тобой, после того, что мы... — Тш-ш-ш, — он прижал её к себе, гладил по голове. — Тихо. Тихо, маленькая. Всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. — Он поцеловал её в макушку. — Но я буду с тобой. Что бы ни случилось. Она замерла. Потом отстранилась, посмотрела на него. На этого человека, который только что вернул её к жизни. Который любил её шесть лет молча. Который сейчас держал её и не отпускал. — Я должна поехать, — сказала она тихо. — В больницу. Сергей кивнул. Без колебаний. Без ревности. — Я отвезу. — Но ты... мы... — она не знала, как сказать. — Я отвезу, — повторил он. — Посижу в коридоре. Подожду. А если надо будет — помогу. У меня есть связи в Склифе. Есения смотрела на него и не верила. Этот человек — генерал, герой, тот, кто имел все права ревновать и злиться — просто предлагал помощь. — Почему? — спросила она шепотом. — Потому что я тебя люблю, — ответил он просто. — А он — часть твоей жизни. И если с ним что-то случится, ты будешь страдать. А я не хочу, чтобы ты страдала. Она всхлипнула. Потом ещё. А потом уткнулась лицом ему в шею и зарыдала в голос — от всего сразу. От любви. От страха. От благодарности. От того, что жизнь вдруг стала такой сложной и такой простой одновременно. Сергей держал её. Ждал. Гладил по спине. А за окном всё так же лил дождь.