После тебя

— Сюда! Отсюда обзор лучше!  Есения карабкалась уже несколько минут по старой скрипучей летснице, держась за железные перила. Холод вливался в ладони, волосы трепал прохладный апрелький ветер.  Где-то еще внизу был Паша — понятно, что внизу, он ведь оружие нес. Ей он оружие больше не доверял. «Прирезала бы давно его уже, а ты стояла столбом!» — причитал он по пути на станцию в машине. Сергей уже стоял на шаткой вышке, доставая из мешка РПГ. Попробовал прицелиться — и чуть не задел голову Есении, которая только взобралось на платформу, огромным оружием. — Извиняюсь, мелкая, — пробурчал он, обернувшись к ней на секунду. В его глазах она замечила искру чего-то, предназначенного только ей, но, может, ей это просто показалось. Паша всегда смотрел на нее только двумя эмоциями — с похотью или раздражением, особенно когда она обрывала все веселье логикой. — Что будем делать? — спросила хрипло Есения, согревая ладони друг о дружку. — Может, сначала твоего кавалера подождем? Вон, как старается, оружие несет... — Он не мой, — довольно быстро и резко отрезала Есения. — И никогда моим не был. — А чего ж тогда целуешься с ним? — с легким прищуром спросил Костенко. От этих слов Есения дернулась, замерла, перепуганными глазами посмотрела на него. — Откуда... — но в она тут же замолкла.  Он следил. Конечно следил. Всегда. Сергей молчал. Нахмурился. Есения заметила это. Он нахмурился не потому что ему тяжело держать оружие. Ревнует? Нет, не может быть. Или… — Что между вами? — вдруг спросил Сергей, разглядывая в прицеле станцию. — Какое тебе дело? — задохнувшись от его резкого вопроса отозвалась Есения. Ее рука сама собой нащупала раскладной нож в кармане брюк, который она прежде еще никому за всю поездку не показывала. — С чего ради я должна рассказывать тебе о своей личной жизни? — Потому что я все вижу, Еся. — Он обернулся к ней вполоборота. — Я вижу, когда ты целуешь его ты жмуришься. Я вижу, когда он держит тебя за руку ты пытаешься отпрянуть. А тебя вообще целовали когда-нибудь не чтобы сказать „ты моя", а просто... из чувств? Есения горько усмехнулась, оперевшись на перила, глядя вдали на красные огни станции, что доживала свои последние минуты. Она начала встречаться с Пашей когда ей было 16, а ему — 17. С того момента у них много было поцелуев, но... Чувствовала ли она тот жар, про который ей рассказывали подружки? Чувствовала ли, что хочет сама целовать его?.. — Будем стрелять или нет? — спросил запыхавшийся Паша, который только вскарабкался на платформу вышки. Сергей еще раз посмотрел на Есению, задержав на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно, и посмотрел на Пашу.   — Будем. Паша грохнул оружием о металлический пол платформы, вытирая пот со лба. Рубашка прилипла к спине, дыхание сбилось — тащить тяжелый ствол на такую высоту оказалось нелегко. — Чего встали? — буркнул он, косясь то на Сергея с РПГ, то на Есению, которая стояла, вцепившись в перила, и смотрела куда-то вдаль. — Стрелять надо, пока не поздно. — Я в курсе, — спокойно ответил Костенко. Даже слишком спокойно. Он вообще был странно расслаблен для человека, который собирается выстрелить из гранатомета по атомной станции за час до взрыва. Есения перевела взгляд с огней ЧАЭС на Сергея. На его профиль, освещенный тусклым светом далеких фонарей. На руки, уверенно сжимающие оружие. На шрам на скуле, который появился совсем недавно на ее глазах после стычки с самим собой. Он видит. Он все видит. Как я жмурюсь, когда Паша целует. Как отстраняюсь. Как не хочу. От этой мысли стало неловко. И одновременно — легко. Будто кто-то снял с плеч тяжелый груз, который она таскала три года. — Так что там у вас? — не унимался Паша. — Я пока лез, вы тут о чем-то говорили? — Ни о чем, — отрезала Есения слишком быстро. Сергей усмехнулся — уголками губ, той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Я спросил, будете вы стрелять или нет, — продолжил Паша, подходя ближе. — Времени мало. — Знаю. Костененко поднял РПГ, прицелился. Замер на секунду. Опустил. — Не могу, — сказал он вдруг. — Чего? — Паша выпучил глаза. — Ты серьезно? Мы ради этого тащились через весь Чернобыль, рисковали жизнями, а теперь ты — "не могу"? — Я не могу стрелять вслепую. — Сергей повернулся к ним. — Я должен знать, что внутри. Должен понимать, куда целиться. Иначе мы либо не попадем, либо сделаем только хуже. — И что ты предлагаешь? — Паша скрестил руки на груди. — Пойти на станцию и попросить у них чертежи? — Примерно. — Ты псих. — Возможно, не исключаю. — Костенко посмотрел на Есению. — Но у нас есть она. Есения вздрогнула: — Я? — Ты мелкая. Незаметная. Проскочишь туда, куда мы не пройдем. — Ты хочешь отправить ее на станцию? — Паша шагнул вперед. — За час до взрыва? Ты совсем охренел? — А у тебя есть другие предложения, Вершинин? Паша открыл рот и закрыл. Не было. Есения смотрела на них двоих. На Пашу — злого, растерянного, беспомощного. На Сергея — спокойного, собранного, уверенного. И вдруг поняла, кому из них доверяет больше. — Я пойду, — сказала она тихо. — Есь! — Паша рванул к ней, схватил за плечи. — Ты с ума сошла? Там же... — Там станция, — перебила она. — Которая рванет через час, если мы ничего не сделаем. Там погибнут люди. Миллионы людей, Паш. И если я могу это предотвратить... Она осеклась. Посмотрела на Сергея. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Я пойду во чтобы то ни стало, — повторила она тверже. Паша отпустил ее. Отступил на шаг. В его взгляде мелькнуло что-то странное — смесь обиды, ревности и... облегчения? — Делайте что хотите, — буркнул он и отошел к краю платформы. Есения подошла к Сергею. Ближе. Ещё ближе. — Что мне искать? Он смотрел ей прямо в глаза. Долго. Пристально. Так, что по коже побежали мурашки. — Зал управления. Четвертый блок. Найди панель с датчиками. Если увидишь, что давление в реакторе падает — значит, всё идет по плану. Если растет... — Что? — Беги. Беги так быстро, как только сможешь. И не оглядывайся. Она кивнула. — Еся, — он вдруг взял её за руку. Крепко. Тепло. — Будь осторожна. — Буду. — Я серьезно. — Он сжал пальцы. — Если с тобой что-то случится... — Не случится. Она высвободила руку. Слишком быстро. Потому что если бы он держал её ещё секунду, она бы никуда не пошла. Осталась бы здесь. С ним. — Я скоро, — бросила она и начала спускаться. Ветер трепал волосы. Внизу ждала темнота. А за спиной остался человек, который смотрел на неё так, как никто и никогда не смотрел. "Тебя вообще целовали когда-нибудь не чтобы сказать "ты моя", а просто... из чувств?" Она спрыгнула с последней перекладины и побежала к станции. И впервые за три года ей захотелось, чтобы ее поцеловали по-настоящему. Ноги несли ее по бетонным коридорам, сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Страх лип к спине холодным потом, но мысли о нём — о том, как он смотрел на неё на вышке, как держал за руку, как сказал «если с тобой что-то случится...» — гнали вперёд быстрее любого кнута. Есения миновала пост охраны — пусто, только брошенный стул и недопитая кружка чая. Видимо, всех эвакуировали или... или они уже знают? Нет, не могут знать. До взрыва ещё есть время. Главный зал. Четвёртый блок. Активная зона. Слова Сергея стучали в висках в такт шагам. Она влетела в огромное помещение и замерла. Реактор. Огромный, чудовищный, живой. Он гудел — низко, угрожающе, как зверь перед прыжком. Графитовые блоки ходили ходуном, скакали в своих гнёздах, выбрасывая в воздух клубы пара и радиации. Датчики на пульте зашкаливали. Есения подбежала к панели управления. Глаза заметались по приборам. Давление... давление росло. С каждой секундой. Ещё немного, и... — О нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет... Она посмотрела на часы. Те самые, что дал Сергей. Массивные, командирские, с подсветкой. До взрыва — пятнадцать секунд. — Твою мать! Она рванула назад. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Ноги не касались пола, лёгкие горели огнём, но она бежала. Коридоры, лестницы, двери — всё слилось в одну размытую полосу. Десять секунд. Восемь. Шесть. Она вылетела на улицу, поскользнулась на мокром асфальте, едва не упала, выровнялась и замахала руками. Там, вдалеке, на вышке, стояли двое. Сергей и Паша. Крошечные фигурки на фоне ночного неба. — Стреляйте! — заорала она что есть мочи. — Стреляйте быстрее! Но они не слышали. Слишком далеко. А потом она заметила. Рядом с вышкой. Две машины. Черные, тонированные. И люди. Много людей в форме. Они окружили вышку, и в свете фар блеснули стволы автоматов. — Нет... — прошептала Есения. Грохот. Но не тот, которого она ждала. Автоматные очереди. Выстрелы. Крики. Она увидела, как фигурки на вышке заметались. Как одна из них — кажется, Паша — пригнулась и побежала к краю. Как вторая — Сергей — вскинула РПГ и выстрелила. Гранатомётная очередь ударила куда-то в сторону машин. Вспышка. Взрыв. Одна из машин подпрыгнула и загорелась. Но стрельба не прекратилась. — Сережа! — закричала Есения, бросаясь вперёд. Земля под ногами дрогнула. Первый раз — слабо, предупреждающе. Второй — сильнее, так что она упала на колени. А потом мир взорвался. Ослепительная вспышка. Грохот, от которого заложило уши. Волна жара, ударившая в спину. Есения обернулась. Четвёртый блок горел. Огненный столб уходил в небо, разрывая тучи, освещая всё вокруг адским светом. Крыша станции провалилась внутрь, и оттуда, из жерла, вырывалась сама смерть. — Нет... — прошептала она. — Нет, я не успела... я не... Слёзы хлынули по щекам. Она смотрела на горящий реактор и понимала, что это её вина. Если бы она была быстрее. Если бы нашла способ. Если бы... Сзади снова загремели выстрелы. Есения развернулась. На вышке всё ещё шёл бой. Сергей отстреливался от людей в форме, прикрывая Пашу, который карабкался вниз по лестнице. Их было слишком много. Они наступали со всех сторон. И тут Есения увидела. Краем глаза. Слева. Ещё одна машина. Из неё выскакивали люди и бежали прямо к ней. — Есть! Вон она! Девчонка! Она рванула в сторону. В лес. В темноту. Прочь от станции, прочь от вышки, прочь от всего. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в мокрой земле, лёгкие разрывались от крика, но она бежала. Бежала, пока не споткнулась о корень и не рухнула лицом вниз. Лежала. Слушала, как колотится сердце. Как где-то далеко всё ещё стреляют. Как гудит реактор за спиной. — Сережа, — прошептала она в землю. — Сережа, пожалуйста... И провалилась в темноту.

***

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Сначала — боль. Голова раскалывалась, будто по ней прошлись тяжёлым сапогом. Потом — холод. Бетонный пол леденил спину даже сквозь одежду. И запах — сырость, плесень, железо и страх. Есения открыла глаза. Серый потолок с облупившейся краской. Тусклая лампочка под потолком, затянутая ржавой сеткой. Стены без окон. Решётка вместо двери. Тюрьма. КГБ. Они нас поймали. Она села, поморщившись от боли в рёбрах. Кажется, её чем-то ударили, когда брали. Или она сама упала, убегая. Неважно. Главное — она жива. — Очухалась, тварь?! Голос Паши ударил, как пощёчина. Есения повернула голову. Через решётку соседней камеры видно было его — злого, растрёпанного, с разбитой губой. Он метался по клетке, как зверь, и сверлил её ненавидящим взглядом. — Это ты во всём виновата! — заорал он. — Если бы ты не тупила там, на станции, мы бы успели! Если бы не бегала, как курица, нас бы не сцапали! Из-за тебя мы здесь, поняла?! — Заткнись, — донеслось с другой стороны. Голос Сергея. Усталый, хриплый, но спокойный. Паша дёрнулся на голос. — А ты вообще молчи, мусор! Это ты нас сдал! Это ты привёл их! — Если бы я их привёл, — ответил Костенко из своей камеры, которую Есения не видела, — нас бы не держали вместе. И ты был бы уже в лучшем случае в морге, а в худшем — на допросе с пристрастием. Паша задохнулся от злости. — Да пошел ты... — Мальчик, — перебил Сергей. Голос его стал жёстче, стальным. — Если ты сейчас не заткнёшься, я найду способ добраться до тебя даже через эти стены. И поверь, твои вопли покажутся тебе колыбельной. Паша открыл рот, закрыл и отвернулся к стене. Есения сидела, привалившись спиной к холодному бетону, и слушала, как стучит сердце. Слишком быстро. Слишком громко. — Еся, — позвал Сергей тихо. — Ты как? Она не ответила. Не могла. Голос застрял где-то в горле. — Еся, — повторил он настойчивее. — Смотри на меня. Дыши. Всё хорошо. — Хорошо? — выдохнула она наконец. — Нас поймали. Реактор взорвался. Миллионы людей умрут. И ты говоришь — хорошо? — Я говорю — ты жива. Остальное решим. Она закрыла глаза. Слезы потекли по щекам. — За что? — прошептала она. — За что нас? Мы пытались помочь. Мы хотели... — Им плевать, что мы хотели, — голос Паши снова стал ядовитым. — Им плевать на всех. Для них мы — диверсанты. Террористы. Враги народа. — Ты прав, — вдруг сказал Сергей. — Что? — Паша замер. — Ты прав. Для них мы — диверсанты. И приговор у нас будет один. Тишина повисла в камерах. Такая густая, что можно было резать ножом. — Расстрел? — спросила Есения одними губами. — Хуже, — ответил Костенко. — Суд. Показательный. Чтобы другим неповадно было. И потом — расстрел. Или, если повезёт, пожизненное. — Повезёт? — Паша рассмеялся истерически. — Ты называешь это везением? — В нашем случае — да. Потому что мы здесь не останемся. Есения распахнула глаза. — Что? — Аппарат, — напомнил Сергей. — Машина времени. Мы все при ней. Она сработает. — Откуда ты знаешь? — Потому что я считал. С того момента, как мы попали в прошлое, прошло четыре часа. Аппарат заряжался всё это время. Он должен выбросить нас с минуты на минуту. Есения смотрела на решётку, за которой не видно было его, но чувствовала — он там. Рядом. И это единственное, что держало её в сознании. — А если нет? — спросила она тихо. — Будет, — ответил он просто. — Я не дам тебе здесь остаться. Загремели шаги. Тяжёлые, сапоги по бетону. Кто-то шёл по коридору. — Тихо, — скомандовал Сергей. — Оба молчите. Что бы ни случилось. Шаги приближались. Остановились у камеры Есении. Она подняла голову. За решёткой стоял мужчина в форме КГБ. Высокий, с холодными глазами и тонкими губами. В руках — папка с бумагами. — Ярцева Есения Андреевна, — прочитал он. — Обвиняется в диверсии на Чернобыльской АЭС, шпионаже в пользу иностранных государств и пособничестве особо опасным преступникам. Приговор — высшая мера. Расстрел. Есения смотрела на него и не чувствовала ничего. Пустота. Только где-то глубоко внутри тикал механизм — аппарат, который должен был их спасти. — Приводим приговор в исполнение немедленно, — закончил мужчина и махнул руку конвоирам. Дверь камеры открылась. — Еся! — заорал Паша. — Еся, это ты виновата! Ты! Если бы не ты... Он не договорил. Потому что мир взорвался. Не так, как реактор. Тише. Мягче. Но так же ослепительно. Белая вспышка. Ощущение будто мир схлопнулся. И тишина.