После тебя

Сознание вернулось рывком, будто кто-то выдернул ее из темноты за шиворот. Есения открыла глаза и закашлялась. Воздух был пыльным, сухим, с привкусом старости и тлена. Голова гудела, в ушах стоял звон — последствия перемещения, или просто тишина, слишком плотная после того ада, что был секунду назад. Она лежала на чём-то твёрдом. Металлическом. Холодном. Камера. Я в камере. Но нет. Не та камера. Другая. Есения села, оглядываясь. Та же решётка. Те же стены. Но всё выглядело иначе — старше, запущеннее, мертвее. Сквозь ржавые прутья сочился тусклый свет, а за маленьким зарешеченным окном была ночь. И тишина. Такая, какая бывает только в местах, где давно не ступала нога человека. Она вскочила, подбежала к двери. Дёрнула. Ещё раз. Ещё. Заперто. — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет... — Есь? — голос Паши донёсся откуда-то слева. — Ты там? — Я здесь! — она вцепилась в решётку. — Паша, я заперта! — Сейчас. Она услышала, как он возится с замком своей камеры. Лязг металла. Скрип. Потом шаги. Паша появился перед её дверью — живой, злой, с разбитой губой и безумными глазами. Дёрнул решётку. — Твою мать, — выдохнул он. — Заперто наглухо. — Вытащи меня! — Я пытаюсь! Он дёргал, пинал, матерился — бесполезно. Замок даже не шелохнулся. Сзади раздались шаги. Другие. Уверенные. Сергей вышел из темноты. Огляделся. Подошёл к двери Есении, оценивающе посмотрел на замок. — Отойди, — сказал он негромко. — Что? — Отойди от двери, Еся. К стене. И закрой глаза, если боишься выстрелов. Она поняла. Отступила вглубь камеры, прижалась спиной к стене, зажмурилась. Выстрел грохнул оглушительно — в замкнутом пространстве он прозвучал как настоящий взрыв. Звон металла, скрежет, и следом — удар. Сергей влетел плечом в дверь, выбивая её окончательно. Решётка распахнулась. — Идём, — он протянул руку. Есения шагнула к нему. Прямо в объятия. На секунду прижалась, чувствуя, как колотится его сердце — так же сильно, как её собственное. — Жива, — выдохнул он в макушку. — Жива. — Хорошо. Паша сзади закашлялся. — Вы там долго будете? Нам выбираться надо. Есения отстранилась. Посмотрела на Сергея. На Пашу. На ржавую дверь, которая только что отделяла её от свободы. — Где мы? — спросила она. Сергей подошёл к окну. Разбил уцелевшее стекло прикладом, выглянул наружу. Долго молчал. Потом сказал: — Чернобыль. 2013 год. — Откуда знаешь? — По дате на аппарате. И по... — он кивнул в окно. — По этому. Есения подошла ближе, встала рядом, выглянула наружу. Город. Мёртвый. Пустой. Заброшенный. Высотки без стёкол, с чёрными провалами окон. Заросшие деревья, пробивающие асфальт. Тишина, которую не нарушает ни один звук — ни машин, ни людей, ни птиц. Припять. Они вернулись туда, откуда начали. Но всё было иначе. Город умер. Окончательно и бесповоротно. — 2013 год, — прошептала Есения. — Мы вернулись. — Да, — подтвердил Сергей. — Но не туда. — А куда? — В самое сердце того, что мы не смогли остановить. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не вина. Не отчаяние. Решимость. — Идём, — сказал он. — Надо выбираться. Здесь опасно. — Куда? — Домой. В Москву. К жизни. Она смотрела на него. На этого человека, который только что выбил её дверь. Который стрелял, не раздумывая. Который смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом мёртвом городе. — Идём, — повторил он, протягивая руку. Есения взяла её. И они пошли. Сквозь тьму. Сквозь прошлое. Сквозь страх. Втроём. Но на самом деле — только двое. Потому что Паша плёлся сзади, и его присутствие уже ничего не значило. Они вышли из здания управления КГБ под звездное небо Чернобыля. Воздух был холодным, октябрьским, пахло прелой листвой и тишиной. Есения сделала глубокий вдох, пытаясь вытравить из лёгких запах тюремной пыли, и замерла. Прямо перед зданием, на покореженном асфальте, стояли четверо. — Настя? — выдохнула она. Настя обернулась. Живая. Настоящая. С заплаканными глазами и трясущимися губами. — Еся! Она бросилась вперёд, и через секунду они уже сжимали друг друга в объятиях. Есения вцепилась в подругу мёртвой хваткой, не веря, не понимая, боясь, что это мираж. — Ты жива, — шептала она. — Ты жива, Настя, ты жива... — Я жива, — всхлипывала та. — Мы все живы. Есения подняла голову. Леха стоял чуть поодаль, сжав кулаки, и смотрел на Костенко волком. Гоша жался к Ане, держа её за руку, и выглядел так, будто только что пережил ядерную войну. Аня улыбалась сквозь слёзы — та самая Аня, которая всегда находила силы улыбаться, даже когда мир рушился. — Как? — выдохнула Есения, обводя их взглядом. — Как вы здесь? Я думала... Паша сказал... — Паша много чего сказал, — перебил Леха, не сводя глаз с Костенко. — Он сказал, что этот урод нас убил. А мы просто в отключке валялись. Очнулись — никого. — Мы вас искали, — всхлипнула Настя, отстраняясь от Есении и вытирая слёзы. — Три дня бродили по этому мертвому городу. Думали, вы погибли. А сегодня увидели свет в здании и... — И решили проверить, — закончил Леха. — А тут вы. Все трое. С этим. Он кивнул на Сергея, и в этом кивке было столько ненависти, что Есения невольно сделала шаг вперёд, заслоняя его. — Леха, он не враг. — Охренела? — Горелов выпучил глаза. — Это он гонял нас по Чернобылю! Это он стрелял! Это из-за него мы вообще во всё это вляпались! — И это он нас спас, — твёрдо сказала Есения. — Несколько раз. И в тюрьме, и на вышке, и... Она осеклась. Слишком много всего. Слишком сложно объяснить. Сергей положил руку ей на плечо. Легко, почти невесомо. — Я понимаю, — сказал он, обращаясь к Лехе. — Ты имеешь право меня ненавидеть. Но сейчас у нас общая проблема — мы все застряли в зоне отчуждения, без связи, без транспорта и без чёткого плана. Предлагаю хотя бы на эту ночь заключить перемирие. — Перемирие? — усмехнулся Леха. — С тобой? — Со мной. А завтра утром каждый пойдёт своей дорогой. Повисла тишина. Леха буравил Костенко взглядом. Настя сжимала руку Есении. Гоша переминался с ноги на ногу. Аня смотрела на Сергея с каким-то странным выражением — не страха, не ненависти, а... любопытства? — Ладно, — выдохнул наконец Леха. — До утра. Но если ты хоть пальцем... — Не трону, — перебил Сергей. — Честное пионерское. Леха скривился, но промолчал. — Машина моя там, — Костенко кивнул в сторону тёмного переулка. — Я на ней сюда приехал. До утра в ней перекантоваться можно, а там решим. — В машине? — подал голос Паша, который до этого стоял молча и сверлил взглядом то Леху, то Сергея. — А если ты нас ночью того... пока мы спать будем? — Если бы я хотел вас убить, — устало ответил Костенко, — вы бы уже были мертвы. И не раз. Так что либо доверяешь, либо мёрзни на улице. Паша открыл рот, закрыл и отвернулся. — Давайте костер разведём, — вдруг предложила Аня. — В машине всем не поместиться, а на улице холодно. А у меня... — она полезла в рюкзак, — у меня еда есть. Консервы, хлеб, вода. На всех хватит. — Откуда? — удивилась Есения. — Мы же на несколько дней сюда ехали. Сразу подумала о еде, вот и взяла побольше. — Аня улыбнулась своей мягкой улыбкой. — Я подумала, пригодится. — Умница, — коротко бросил Сергей. — Я за дровами. Он развернулся и исчез в темноте. Леха проводил его взглядом и сплюнул. — Ненавижу его, — буркнул он. — Знаю, — ответила Есения тихо. — Но без него мы бы не выбрались. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Через полчаса костер весело трещал, разгоняя темноту вокруг. Сергей вернулся с охапкой сухих веток и каких-то досок, явно отломанных от заброшенного сарая. Аня раскладывала консервы на расстеленной куртке. Настя сидела рядом с Лехой, прижимаясь к его плечу. Гоша грел руки над огнём и молчал — он вообще в последнее время стал очень молчаливым. Есения сидела между Сергеем и Аней, чувствуя тепло от костра и странное, почти забытое чувство безопасности. — Ешь, — Сергей протянул ей открытую банку тушёнки и кусок хлеба. — А ты? — Потом. Она взяла. Есть не хотелось, но она заставила себя — организм требовал сил после всего, через что они прошли. — Слушайте, — подал голос Леха, жуя хлеб. — А если нас здесь менты снова сцапают? Мы же в зоне. Незаконно. — Не сцапают, — ответил Сергей. — Зона большая. И сталкеров здесь полно. Мы не первые и не последние. — Откуда ты знаешь про сталкеров? — прищурился Леха. — Я же капитан КГБ. Точнее, был. Мы за ними следили, ловили, допрашивали. Знаю все про эти места. — И про аномалии? — тихо спросил Гоша. Сергей посмотрел на него, долго, внимательно. — И про аномалии. И про артефакты. И про то, как здесь выживать. Гоша кивнул и снова уставился в огонь. — В общем, так, — Сергей оглядел всех. — Ночуем здесь. Утром — в машину и в Москву. Всем нужно прийти в себя, помыться, поесть нормально. А потом... потом каждый решит сам, что делать дальше. — А аппарат? — спросила Настя. — Аппарат со мной. — Сергей похлопал по рюкзаку. — Будет время — разберемся. Леха дернулся было, но Настя положила руку ему на колено, и он замер. — Леш, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Давай без драк. Хотя бы сегодня. Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — буркнул он. — Ради тебя. Есения перевела взгляд на Сергея. Тот смотрел на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени. Такой спокойный. Такой уверенный. Такой... Мой, — подумала она. И сама удивилась этой мысли. — Спать давайте, — сказал Сергей. — Я покараулю первым. — А если уснешь? — не удержался Паша. — Не усну. Паша хмыкнул, но спорить не стал. Завернулся в куртку, лег на траву поближе к костру и закрыл глаза. Остатки еды убрали. Ребята устраивались кто где — на траве, у костра. Есения осталась сидеть рядом с Сергеем. — Иди поспи, — сказал он тихо. — Не хочу. — Надо. — А если я хочу с тобой? Он посмотрел на нее. В темноте его глаза казались почти черными, но в них горел тот самый огонь, который она видела на вышке. В кухне. Везде, где они были вдвоем. — Посиди, — разрешил он. — Но потом — спать. — Договорились. Они сидели у костра, плечом к плечу, и смотрели на огонь. Где-то вдалеке выли собаки. Ветер шелестел листвой. А вокруг был мертвый город, который помнил катастрофу и хранил ее тайны. Но здесь, у костра, было тепло. И это было главное. Костер потрескивал, разбрасывая искры в темное небо. Есения сидела, прижимая колени к груди, и смотрела на спящих друзей. Настя свернулась калачиком рядом с Лехой, который даже во сне хмурился. Гоша с Аней устроились по другую сторону костра, укрывшись одной курткой на двоих. Паша лежал чуть поодаль, отвернувшись ото всех. — Я сейчас, — тихо сказал Сергей, поднимаясь. — В машине еще еда есть. Я припас. Есения кивнула, провожая его взглядом. Он скрылся в темноте, и сразу стало холоднее. И тише. И страшнее. Она смотрела на огонь, считала про себя секунды, чтобы не думать о том, что вокруг — мертвый город, полный призраков. Пятнадцать. Тридцать. Сорок пять. А потом из леса донесся вой. Низкий, тягучий, леденящий душу. Не собачий. Не волчий. Какой-то другой — будто сама земля стонала. Есения вскочила. Сердце заколотилось где-то в горле. Она посмотрела на спящих — никто не шевельнулся. Посмотрела в сторону машины — там было темно. — Сережа, — выдохнула она и рванула в темноту. Ноги не слушались, ветки хлестали по лицу, но она бежала. Туда, где стоял внедорожник. Туда, где был он. Машина нашлась через сотню метров — черный силуэт на фоне заброшенного здания. Сергей стоял у открытой пассажирской двери, склонившись внутрь, и шарил в бардачке. Салонная лампочка освещала его профиль. — Сережа! — выдохнула она, подбегая. Он обернулся мгновенно — рука потянулась к пистолету, но, увидев ее, замер. — Еся? Ты чего? — Он шагнул к ней, всматриваясь в лицо. — Что случилось? Она не могла говорить. Воздух кончился. Лёгкие сжались в спазме, и вместо слов из горла вырвался только свист. — Твою мать, — выдохнул Сергей, бросаясь к ней. — Ингалятор где? Она трясущейся рукой хлопнула по карману куртки. Он понял. Быстро, но осторожно обыскал ее — руки скользнули по бокам, по груди, по бедрам, нащупывая заветный баллончик. Есения чувствовала его пальцы даже сквозь ткань. Горячие. Уверенные. Не те, от которых хотелось отстраниться. Те, к которым хотелось прижаться. Нашел. В кармане джинсов, под курткой. Вытащил, встряхнул, поднес к её губам. — Давай, маленькая. Дыши. Она сделала вдох. Еще один. Еще. Свист стихал, лёгкие расправлялись, дыхание выравнивалось. Они стояли, тяжело дыша. Она — опираясь на него. Он — держа ее за плечи, не давая упасть. Близко. Слишком близко. — Испугалась? — спросил он тихо. — Вой там... из леса... — Аномалии. Здесь часто такое бывает. Не бойся, я рядом. Она подняла глаза. В полумраке его лицо было совсем близко. Губы. Глаза с крапинками. Шрам на скуле. И внутри что-то оборвалось. Есения подалась вперед и коснулась его губ. Сначала легко, неуверенно — вопрос, на который отчаянно хотела получить ответ. Он замер на секунду. А потом ответил. Рука скользнула ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе. Вторая — на талию, прижимая к себе так, что между ними не осталось воздуха. Поцелуй был глубоким, жадным, отчаянным. Вкус его губ — табак, кофе и что-то неуловимо родное. Есения застонала, вцепившись в его куртку, боясь, что он исчезнет. Но он оторвался. Тяжело дыша, глядя на нее почти что безумным взглядом, с каким смотрел на нее в их первую встречу. — Еся, — выдохнул он хрипло. — Не надо. Не делай глупостей. — Это не глупость, — прошептала она. — Ты просто напугана. Адреналин. Потом пожалеешь. — Не пожалею. — Еся... — Я хочу тебя, — сказала она твердо. Тихо, но так, что сомнений не осталось. — Сейчас. Здесь. Я хочу тебя, Сережа. Не его. Тебя. Костенко смотрел на нее. Долго. Так долго, что она уже молчаливо решила — сейчас отстранится, уйдет, оставит ее стоять здесь, у разбитой машины, посреди мертвого города. Но вместо этого он шагнул ближе. — Последний раз спрашиваю, — голос его сел до хрипоты. — Ты уверена? Вместо ответа она снова потянулась к его губам. Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. От костра, от спящих друзей, от воя аномалий в лесу. Остались только темнота салона, тусклый свет приборной панели и дыхание — его и её, сбившееся, горячее. Сергей сел на пассажирское сиденье, потянул Есению за собой. Она оказалась у него на коленях — лицом к лицу, ноги по бокам, и это было так правильно, так неизбежно, что у неё перехватило дыхание. — Еся, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. В его глазах горело что-то первобытное, тёмное, от чего по коже бежали мурашки. — Ты уверена? Вместо ответа она наклонилась и поцеловала его. Медленно. Глубоко. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Все шесть лет ожидания. Всю ненависть, которая оказалась любовью. Весь страх, что это сон. Он ответил сразу. Руки легли на её бёдра, сжали, притянули ближе. Она чувствовала его сквозь джинсы — горячего, твёрдого, готового. От этого внутри разливался жар, между ног становилось влажно и тесно. — Сережа... — прошептала она ему в губы. — Что, маленькая? — Не останавливайся. Пожалуйста. Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё подкашивались колени. И впился в её губы с новой силой. Поцелуй стал жадным, почти грубым. Его язык скользнул в её рот, встречаясь с её языком, и Есения застонала, выгибаясь навстречу. Она вцепилась пальцами в его затылок, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Его руки скользнули под её куртку. Под толстовку. Пальцы коснулись голой кожи на талии — горячие, чуть шершавые, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. — Холодно? — спросил он, отрываясь от её губ. — Жарко, — выдохнула она. — Это хорошо. Он стянул с неё куртку, бросил на соседнее сиденье. Потом толстовку. Она осталась в одной майке, и его взгляд скользнул по ней, тёмный, голодный, обжигающий. — Красивая, — сказал он просто. — Самая красивая. Она покраснела, но не отвела взгляда. Вместо этого потянулась к его куртке, расстегнула замок, стянула с плеч. Он помог — одним движением сбросил одежду, и теперь они остались вдвоём, разделяемые только тонкими слоями ткани. Есения провела руками по его груди. По твёрдым мышцам, по шрамам, по горячей коже. Он замер, позволяя ей исследовать, и только смотрел — тяжело, жадно, нежно одновременно. — Еся, — выдохнул он, перехватывая её руки. — Если мы продолжим, я не смогу остановиться. — А я не хочу, чтобы ты останавливался. Он потянулся к её майке. Медленно, очень медленно, давая время передумать. Она не передумала. Майка полетела на пол. Она осталась в тонком лифчике, и его взгляд стал совсем тёмным. Он провёл пальцем по краю кружева, по ключице, спустился ниже, к груди. Есения закусила губу, чувствуя, как сосок твердеет ещё до того, как он коснулся. — Можно? — спросил он хрипло. — Да. Он отодвинул ткань, обнажая грудь. Наклонился и взял сосок в рот. Есения вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, как это было правильно. Его язык обводил, дразнил, втягивал, а руки сжимали её бёдра, не давая упасть. Она вцепилась в его плечи, запрокинув голову, и стонала, не сдерживаясь. — Сережа... — выдохнула она. — Сережа, пожалуйста... Он поднял голову. Губы влажные, глаза блестят. — Что «пожалуйста», маленькая? — Не мучай. Я хочу... я хочу тебя. — Всё будет, — пообещал он, целуя её в шею. — Но сначала я хочу, чтобы тебе было хорошо. Его губы скользили по её шее, по ключице, по плечам. Он кусал — легко, едва касаясь зубами кожи, и тут же зализывал укусы языком, оставляя влажные дорожки. Есения дрожала, чувствуя, как каждый поцелуй отзывается пульсацией между ног. — Почему Есения? — вдруг спросил он, отрываясь от её плеча. Она моргнула, не понимая. — Что? — Имя у тебя красивое. Редкое. Почему тебя так назвали? Она улыбнулась сквозь пелену желания. — Отец... Есенина любил. Очень. Стихи читал постоянно. Мать хотела назвать Катей, а он сказал — или Есения, или никак. Победил. Сергей усмехнулся. — Хороший у тебя отец. — Был. — Она отвела взгляд. — Умер, когда мне двенадцать было. Он прижал её к себе крепче, поцеловал в висок. — Прости. — Ничего. Это давно было. Они помолчали секунду. Потом его руки снова скользнули по её спине, расстегнули лифчик. Ткань упала, и они оказались кожей к коже — грудь к груди, дыхание к дыханию. — Я хочу тебя запомнить, — сказал он тихо. — Всю. Каждую чёрточку. Он гладил её спину, бёдра, живот. Пальцы скользнули под резинку джинсов, провели по краю трусов. Есения замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Боишься? — спросил он, глядя в глаза. — Немного. — Правильно. Первый раз — это страшно. Но я буду осторожен. Обещаю. Он расстегнул её джинсы. Медленно, очень медленно стянул их вместе с трусами. Она приподнялась, помогая, и через секунду сидела на нём голая, чувствуя его сквозь ткань его джинсов. — Какая же ты... — выдохнул он, глядя на неё. — Красивая. Самая красивая. Она потянулась к его ремню. Пальцы дрожали, пряжка не поддавалась. Он накрыл её руки своими, помогая. — Не торопись. Всё успеем. Джинсы расстегнулись. Он приподнял бёдра, стягивая их вместе с боксерами, и теперь между ними не было ничего. Только жар. Только влага. Только желание. Она чувствовала его у своего входа — твёрдого, горячего, пульсирующего. И боялась. И хотела. И не могла дождаться. — Сережа... — Я здесь, маленькая. — Он поцеловал её, нежно, глубоко. — Я здесь. Сделай сама. Как захочешь. Она приподнялась, глядя ему в глаза. Медленно, очень медленно начала опускаться. Первое касание — и она ахнула. Тесно. Жарко. Почти больно. — Тихо, — шепнул он, гладя её по спине. — Тихо, маленькая. Дыши. Она дышала. Опускалась ещё. Ещё. Пока не почувствовала, что он внутри полностью. Заполняет. Дополняет. Делает целой. — Ах... — выдохнула она, замирая. — Больно? — Немного. Но... хорошо. Очень хорошо. Он улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой хотелось жить. — Тогда двигайся, Еся… Первое движение отозвалось болью. Острая, режущая, она прострелила низ живота, и Есения замерла, вцепившись пальцами в плечи Сергея. Дыхание перехватило, на глазах выступили слёзы — не от обиды, от полноты ощущений, от того, что это происходит на самом деле. — Тшш, — выдохнул он ей в губы, не двигаясь, давая привыкнуть. — Тихо, маленькая. Я здесь. Терпи. Сейчас пройдёт. Она кивнула, закусив губу, чувствуя, как его член пульсирует внутри нее — горячий и твердый. Тесно. Так тесно, что, казалось, они стали одним целым. — Дыши, — шепнул он, гладя ее по спине. — Просто дыши. Она дышала. Вдох. Выдох. Боль понемногу отступала, уступая место чему-то другому. Тягучему, теплому, расползающемуся по телу.  — Ещё, — выдохнула она. — Можно еще. Костенко двинулся. Медленно. Осторожно. Вышел почти полностью, держа свой член в руке, и снова вошел — глубже, плавнее. Есения вздрогнула, прикусив костяшку пальца, чтобы не закричать, зажмурилась. Новый толчок. Еще один. Каждое движение отдавалось дрожью, смесью боли и зарождающегося удовольствия. — Смотри на меня, — попросил он хрипло. — Не прячься. Я хочу видеть твои глаза. Она убрала руку ото рта, встретилась с ним взглядом. В полумраке салона его глаза казались черными, бездонными, и в них горело что-то такое, от чего забывалось все — боль, страх, прошлое. — Умница, — выдохнул он, входя глубже. — Какая же ты тугая... Еся... ты меня с ума сводишь... Она всхлипнула, от ощущений, от его слов, от того, как он смотрел. Волосы растрепались, выбились из хвоста, падали на лицо, мешали смотреть. Он потянулся, нашел черную резинку, стянул одним движением. Пшеничный водопад хлынул по плечам, по спине, укрывая ее, делая еще более обнаженной, еще более уязвимой. Сергей замер на секунду, глядя на нее.  — Еся… — выдохнул он. — Какая же ты красивая. Он зарылся пальцами в ее волосы. Сжал, намотал на кулак, оттягивая назад. Есения ахнула, запрокинула голову, открывая шею, и он впился в нее губами — жадно, оставляя влажные дорожки, укусы, засосы, которые потом будут ныть и напоминать об этой ночи. — Сережа... — простонала она, выгибаясь. — Что, маленькая? — Он двинулся быстрее, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Что ты хочешь? — Еще… Сергей усмехнулся ей в шею и ускорился. Боль уходила. Оставалось только жаркое, влажное скольжение, его дыхание на ее коже, его пальцы в ее волосах, его член внутри нее. Есения слепо двигалась навстречу, инстинктивно находя ритм, вцепившись пальцами в его пресс, и каждый новый толчок отзывался дрожью, стонами, которые она больше не могла сдерживать. — Еся... — выдохнул он, чувствуя, как близко. — Еся, ты меня сейчас... Она сжалась вокруг него — сильно, судорожно, и это стало последней каплей. Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в ее плечо, сжимая ее в объятиях так, будто боялся потерять. А через секунду почувствовал, как она вздрагивает в его руках — первый оргазм накрыл ее волной, вышибая дыхание, выжигая все лишнее, оставляя только чистый, первобытный восторг. Есения всхлипнула, застонала, тихо, в его плечо, чтобы не разбудить спящих у костра. И замерла, обессиленная, мокрая, счастливая. Они сидели в тишине, тяжело дыша, липкие от пота и друг друга. Его пальцы все еще гладили ее волосы. Ее лицо было спрятано у него на груди. — Еся, — прошептал он наконец первым. — Ммм? — Ты как? Она подняла голову. Посмотрела на него затуманенным взглядом. — Я... — Есения улыбнулась. — Я не знаю, как это описать. Но это было... правильно. Костенко усмехнулся, притянул ее ближе, поцеловал в макушку. — Правильно, — повторил он. — Хорошее слово. Они сидели в машине, вдвоем, посреди мертвого города, и это было самым живым, самым ярким, что случалось с ними за долгое время.