После тебя

Паша стоял перед дверью с табличкой «Генерал-майор Костенко С.А.» и чувствовал, как подкашиваются ноги. Не от страха. От злости. От унижения. От того, что он вообще здесь оказался. Но выбора не было. После аварии его выперли с работы. Денег не было. Перспектив — тоже. Леха посоветовал знакомого в ФСБ, сказал — возьмут, если понравишься. Хорошая работа. Деньги. Крыша. Паша думал три дня. А потом согласился. Генерал-майор Костенко. Фамилия распространённая. Может, однофамилец. Может, вообще никто. Вряд ли тот самый. Тот самый мент, который украл у него Еську. Паша сжал кулаки. Глубоко вздохнул. Постучал. — Войдите, — донеслось из-за двери. Он вошёл. Кабинет был большой, светлый, с дорогой мебелью и огромным окном, за которым сияла Москва-сити. Стол, кресло, флаг, портрет президента. И человек за столом. Паша сделал шаг. Второй. И замер. Потому что человек за столом поднял голову. И на него смотрел Сергей Костенко. Тот самый. Живой. Настоящий. В форме генерал-майора ФСБ. Паша побелел. Потом побагровел. Потом снова побелел. — Ты... — выдохнул он. Сергей откинулся в кресле. Спокойно. Уверенно. Смотрел на него без тени удивления. — Вершинин. — Кивнул он. — Присаживайся. — Ты охренел?! — Паша рванул вперёд, вцепившись в край стола. — Ты! Это ты! — Я. — Сергей даже не шелохнулся. — Садись, Паша. Поговорим. — О чём нам с тобой говорить?! Ты у меня девушку украл! Ты... ты... — Паша задыхался от ярости. — Я тебя убью! Он рванулся через стол, но Сергей даже не двинулся с места. Только посмотрел куда-то за спину Паши. Дверь открылась. Вошли двое — крепкие, в форме, с холодными лицами. Встали по бокам от Паши, готовые скрутить в любой момент. — Тихо, тихо, — сказал Сергей, поднимаясь. — Без глупостей, Вершинин. Ты здесь не для того, чтобы убивать. Ты здесь для того, чтобы работать. — Работать? — Паша рассмеялся истерически. — С тобой? Да никогда в жизни! — Выбор за тобой. — Сергей обошел стол, остановился напротив. — Либо ты работаешь на меня, получаешь деньги, крышу, перспективы. Либо идешь на все четыре стороны — без работы, без денег, без будущего. И без Есении. Которая, кстати, теперь моя жена. Паша замер. — Жена? — Да. — Сергей смотрел ему прямо в глаза. — Мы поженились неделю назад. И она носит моего ребенка. Тишина повисла в кабинете. Такая тяжелая, что, казалось, можно было резать ножом. Паша стоял, сжимая кулаки, и смотрел на Костенко. В его глазах плескалась такая ненависть, что, казалось, она могла испепелить все вокруг. — Ты... — выдохнул он наконец. — Ты специально. Ты все специально. — Ничего я не специально. — Сергей скрестил руки на груди. — Такова жизнь, Паш. Она выбрала меня. А ты сам все испортил. — Я?! — Ты. Шесть лет вы встречались. Шесть лет, Паш, она ждала, что ты заметишь ее. А ты только и делал, что пил, гулял и относился к ней как к вещи. Она не твоя была никогда, Паша. Просто ты не хотел этого видеть. Паша дышал тяжело, с хрипом. Казалось, еще секунда — и он сорвется. Но не сорвался. Потому что где-то в глубине души он знал. Знал, что это правда. — Я убью тебя, — прошептал он. — Когда-нибудь. Обязательно. — Попробуй. — Сергей усмехнулся. — А пока — либо садись и обсуждаем условия работы, либо вали. Третьего не дано. Паша стоял. Смотрел. Дышал. Потом медленно, очень медленно, опустился на стул. Сергей смотрел, как Паша садится на стул напротив, и читал его как открытую книгу. Злость, унижение, ненависть — и где-то глубоко, на самом дне, страх. Настоящий, животный страх человека, который только что понял, что проиграл по всем фронтам. — Умный выбор, — спокойно сказал Костенко, возвращаясь в своё кресло. — Работа хорошая. Платят достойно. Если будешь хорошо себя вести — через пару лет получишь повышение. — Я не собираюсь хорошо себя вести, — процедил Паша, сверля его взглядом. — Я собираюсь ждать момента. — Чего ждать? — Когда ты оступишься. Когда ей надоест. Когда она поймёт, что сделала ошибку. И тогда я заберу её обратно. Сергей усмехнулся — уголками губ, той самой усмешкой, от которой у Паши внутри всё переворачивалось от злости. — Не надоест, Вершинин. И ошибки она не сделала. А если ты попробуешь её тронуть — я тебя сотру в порошок. Лично. — Угрожаешь? — Предупреждаю. — Сергей подался вперёд, и его глаза стали тёмными, тяжёлыми. — Есения — моя жена. Мать моего ребёнка. Тронешь её — и ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Паша выдержал взгляд. Секунду. Две. Потом отвёл глаза. — Ладно, — буркнул он. — Работать так работать. Буду твоей мелкой сошкой. Но ты запомни, Костенко: я своего не упускаю. Она была моей шесть лет. И ещё будет. Сергей молчал. Просто смотрел на него, и в этом взгляде было столько спокойной, уверенной силы, что Паша почувствовал себя муравьём перед сапогом. — У тебя всё? — спросил Костенко. — Почти. — Паша поднялся, поправил куртку. У двери обернулся. — И ещё... передай Еське, чтобы чаще проверяла свою студию. А то мало ли что там случиться может. И вышел, не дожидаясь ответа. Сергей замер. Студия. Угроза была прозрачной, как стекло. Паша не просто так это сказал. Он предупреждал. Намекал. Показывал, что у него есть рычаги. Костенко медленно поднялся. Подошёл к окну, посмотрел на Москву, раскинувшуюся внизу. В груди закипала холодная, расчётливая ярость. — Охрану на студию, — сказал он в пустоту. — Круглосуточно. И за ним следить. Каждый шаг. Из тени у двери выступил человек. Кивнул и исчез так же бесшумно, как появился. Сергей сжал кулаки. Только тронь ее, Паша. Только попробуй. Есения поправила софит, бросила быстрый взгляд на фон — мягкий розовый, с разбросанными подушками и искусственными цветами — и улыбнулась маленькой девочке, которая сидела в центре этой сказки. — Алиса, ты готова? Девочка кивнула, серьезная, как маленькая королева. Ей было лет шесть — смешные хвостики, бантики, платье с рюшами и огромные глаза, в которых плескалось море любопытства. — А кролики? — спросила она тоненьким голоском. — Вы обещали кроликов! — Обещала, — рассмеялась Есения. — Сейчас будут. Мать девочки — женщина лет сорока, дорого одетая, с идеальным маникюром и легкой усталостью в глазах — сидела в углу и смотрела на дочь с такой нежностью, что у Есении щемило сердце. — Она очень ждала эту съемку, — сказала женщина. — Всю неделю только о кроликах и говорила. — Я понимаю. — Есения достала из переноски двух пушистых зверьков — белых, с розовыми носиками. — Кролики — это магия. Алиса взвизгнула от восторга, когда один из кроликов оказался у неё на коленях. Есения щелкала кадр за кадром, ловя моменты чистого, незамутненного счастья. — Чудесно! — говорила она. — Алиса, посмотри на меня! Вот так! А теперь поцелуй кролика в носик! Девочка чмокнула зверька, засмеялась, и этот смех разлился по студии солнечным светом. Есения опустила камеру на секунду. Просто смотрела. На эту маленькую девочку. На её счастливое лицо. На мать, которая ловила каждое движение дочери и улыбалась так, будто видела самое прекрасное зрелище в мире. И вдруг внутри что-то ёкнуло. Девочка. Маленькая девочка с хвостиками и бантиками. Смешная, серьёзная, с кроликом в руках. Её девочка. Которая могла бы быть. — Есения? Всё хорошо? — голос матери вывел её из транса. — Да-да, — встрепенулась она. — Всё замечательно. Просто задумалась. Она снова подняла камеру, но мысли уже унеслись далеко. А если у нас будет девочка? Маленькая, с пшеничными волосами, как у меня, и с глазами, как у Сергея — тёмными, с крапинками. Которая будет смеяться, носиться по квартире, требовать кроликов и целовать их в нос. Есения прикусила губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Глупо. Гормоны. Беременность. Но внутри разрасталось тепло. Огромное, всепоглощающее, невыносимо прекрасное. — Мам, мама, смотри! — Алиса подняла кролика, показывая его матери. — Он меня лизнул! — Я вижу, солнышко. Есения щелкала, щелкала, щелкала, ловя каждое движение, каждый взгляд, каждую секунду этого счастья. А где-то на периферии сознания, почти незаметно, мелькнула мысль — о трубе. Та самая труба, что шла над потолком, между окнами. Старая, ржавая, оставшаяся ещё с советских времен, когда в этом здании было что-то другое. Есения всегда её игнорировала — мало ли какая коммуникация. Владелец студии говорил, что она не работает, просто декорация. Но сейчас, мельком взглянув вверх, она заметила, что вентиль на трубе слегка повернут. Странно. — Есения? — мать девочки подошла ближе. — Мы закончили? — Да, — Есения моргнула, возвращаясь в реальность. — Да, закончили. Спасибо вам большое. Алиса, ты была чудесной моделью. Девочка засияла. Кроликов убрали в переноску. Мать расплатилась — действительно очень щедро — и они ушли. Есения осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на трубу. Вентиль был повернут. Точно. Она помнила — обычно он смотрел вниз. А сейчас — вбок. — Странно, — прошептала она. — Наверное, показалось. Она пожала плечами и пошла разбирать оборудование. Но мысль о трубе засела где-то в подсознании. Как заноза. Как предчувствие.