После тебя

Сергей влетел в студию как ураган — взлохмаченный, злой, с безумными глазами. — Еся, — выдохнул он, даже не разуваясь. — Надо поговорить. Паша... — Потом, — перебила она. Он замер. Посмотрел на неё. Она стояла посреди студии, в свете заходящего солнца, которое лилось сквозь большие окна. На ней была простая футболка и джинсы — рабочая одежда. Но в глазах горело что-то такое, от чего у него внутри всё перевернулось. — Что потом? — не понял он. Вместо ответа она стянула футболку через голову. Бросила на пол. Расстегнула джинсы, медленно, глядя ему в глаза, стянула их вниз, перешагнула. Под ними была ночнушка. Черная. Кружевная. Та самая, которую он обожал. Которая делала её невыносимо желанной. Которая сводила с ума одним своим видом. — Еся... — выдохнул он хрипло. — Я знаю, зачем ты пришёл, — сказала она тихо, приближаясь. — И мы поговорим. Потом. А сейчас... Она подошла вплотную. Прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он напряжён, как тяжело дышит, как пульсирует жилка на шее. — Сейчас я хочу тебя. Он сломался. Рванул её к себе, впился в губы жадно, отчаянно, со всей той злостью, что кипела внутри, со всем страхом, что она в безопасности, со всей любовью, что разрывала грудь. Есения застонала ему в рот, вцепившись в его затылок, притягивая ближе. Его руки скользнули по кружеву, сжали ягодицы, приподняли. Она обвила его ногами, и он прижал её к стене, прямо между двух окон. Холод стекла спиной — и жар его тела спереди. — Сережа, — выдохнула она. — Я хочу... — Знаю, маленькая. Всё знаю. Он целовал её шею, ключицы, плечи, спуская бретельки ночнушки вниз. Кружево поползло, открывая грудь, и он впился в неё губами — жадно, влажно, оставляя засосы, которые будут ныть до утра. Она стонала, запрокинув голову, чувствуя, как искры бегут по коже — не те, что от аномалии, а те, что от него. От его рук. От его губ. От того, как он умел делать ей хорошо. — Подожди, — выдохнула она вдруг, останавливая его. — Что? — Он поднял голову, глаза тёмные, тяжёлые. — Я хочу... — Она скользнула вниз по его телу, встала на колени прямо на холодный пол студии. — Я хочу попробовать тебя. Он замер. — Еся, не надо... — Хочу, — перебила она, глядя снизу вверх. — Я никогда не делала этого. С ним не хотела. А с тобой... с тобой хочу всё. Он смотрел на неё. На эту женщину на коленях, в чёрном кружеве, с пшеничными волосами, рассыпавшимися по плечам, с искрами, пляшущими в глазах. И понимал, что пропал. Окончательно и бесповоротно. — Еся... — выдохнул он. — Позволь мне, — прошептала она, потянув вниз его молнию. Джинсы упали. Он стоял перед ней — напряжённый, готовый, пульсирующий. Она коснулась его пальцами — робко сначала, потом смелее. Провела по всей длине, чувствуя, как он вздрагивает от каждого касания. — Какая ты... — выдохнул он. — Еся... Она наклонилась. Первое касание языком — и он застонал, вцепившись в её волосы. Не больно, просто чтобы было за что держаться. Есения пробовала, училась, вбирала в себя, чувствуя его вкус — солоноватый, терпкий, такой родной. — Еся... — выдыхал он. — Еся, осторожно... зубы... Она расслабилась, стараясь, вбирая глубже. Слюна текла по подбородку, было неловко, странно, но так возбуждающе, что между ног уже всё горело. — Хватит, — выдохнул он вдруг, поднимая её. — Хватит, маленькая. А то я сейчас... — Я хочу, чтобы ты кончил, — прошептала она. — В меня. — Кончу, — пообещал он, подхватывая её на руки и укладывая на мягкий пуфик, который она использовала для фотосессий. — Но сначала... Он стянул с неё трусы. Провёл пальцем по складкам — влажным, горячим, готовым. Она ахнула, выгибаясь. — Какая ты мокрая, — выдохнул он. — Вся течёшь. — Только для тебя, — прошептала она. Костенко вошел медленно, плавно, заполняя всю, до краев. Есения закричала — от ощущения полноты, от того, как идеально он подходит, от того, что внутри неё теперь новая жизнь, и он — часть этой жизни. — Осторожно, — выдохнула она. — Там... — Знаю. — Он двигался медленно, нежно, бережно. — Не бойся, маленькая. Я буду аккуратен. Но страсть брала своё. Ритм ускорялся, дыхание сбивалось, стоны становились громче. Она вцепилась в его плечи, царапая спину, чувствуя, как искры бегут по телу, усиливая каждое ощущение. — Сережа… — тяжело выдохнула она, когда оргазм накрыл ее волной. Костенко продолжал двигаться, ловя ее судороги, чувствуя, как она сжимается вокруг него. А потом замер, выгнулся, и она почувствовала, как он кончает в нее — горячо, сильно, глубоко. — Еся... — выдохнул он, падая рядом. Они лежали на пуфике, переплетённые, мокрые, липкие, счастливые. Он гладил её по животу — там, где зарождалась жизнь. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И нашего будущего ребенка… — Я тоже, — ответила она. — И за Пашу мы еще поговорим. — Поговорим, — согласился Сергей. — Но потом. А за окном догорал закат. И труба на потолке все так же смотрела вниз ржавым вентилем.