Arietta ' The little lion

Вечность колеса страданий Цикл перерождений, который настигает каждую личность. Сансара. Древние индуисты явно знали толк в драме, когда придумали эту концепцию — бесконечное колесо смерти и рождения, вращающееся с монотонностью старой мельницы. Как забавно, что эта карма добралась и до Катерины Петровой. До женщины, которая пятьсот лет назад перехитрила самого дьявола в лице Никлауса Майклсона, сбежала от него, спряталась, выжила, процветала и вообще считала себя неуязвимой. Ирония? Судьба? Или просто очередная подлая выходка вселенной, которая терпеть не может, когда кто-то слишком долго смеётся последним? Ритуал с её убийством в 1492 году и обращением Никлауса в гибрида привёл за собой лишь бегство нашей жертвы. Она бежала тогда. Бежала потом. Бежала всегда. Бегство стало её второй натурой, её религией, её единственным способом существовать в этом мире, полном монстров, охотников и обиженных на неё мужчин. Но от кармы не убежишь. Даже с вампирской скоростью. — Твила, — голос Кэтрин прозвучал как приказ, замаскированный под просьбу. Она устроилась в баре «Мистик Гриль», за тем самым столиком в углу, который когда-то считала своим любимым. Сейчас это был просто столик. Просто бар. Просто очередная ночь в бесконечной череде ночей, которые тянулись уже пять столетий. Новая барменша произвела на неё впечатление. Впрочем, какая вообще разница, с кем спать в эту ночь? Или в прошлую? Кэтрин давно сбилась со счёта, сколько раз они переспали за этот долгий период времени после её возвращения. После того как она получила шанс вернуть Стефана. Как жаль, что этот бедолага отказал ей. Впрочем, он тут же получил железкой вниз живота сбоку. Кэтрин до сих пор улыбалась, вспоминая его перекошенное лицо. Никому бы не пожелала такую боль. Ну, может, только самую малость. Ладно, врать себе — она пожелала бы эту боль многим. Особенно Стефану. Особенно в тот момент. Кэтрин вздохнула, покрутив в ладони стакан с бурбоном. В Мистик Фоллс он является наилучшим видом алкоголя. Впрочем, в Мистик Фоллс вообще мало что было хорошего, кроме этого бурбона и пары вампиров, которых она уже использовала и выбросила. — Напомни своей прекрасной миссис Пирс ещё раз свои условия, — сказала она, не глядя на Твилу. Ах да. Рассказать забыли. Задача и желание Кэтрин — искупить свою карму. Или же только развлечься, чтобы навести для братьев Сальваторов новые и новые проблемы. Она же хочет, чтобы Стефан бегал? Правда, как не уточнила. Может, за ней. Может, от неё. Может, по кругу, как хомяк в колесе. Какая разница, главное — бегал. Твила. Юная девятнадцатилетняя барменша с глазами, которые видели слишком много для её возраста. Впрочем, в Мистик Фоллс это было нормально. Здесь все видели слишком много. Она закатила глаза, облокотившись о барную стойку и протирая очередной стакан после смены. Тряпка скользила по стеклу с ленивой монотонностью, выдавая всё её отношение к происходящему. Твила бы с удовольствием выгнала Кэтрин своей магией. Вышвырнула бы эту наглую вампиршу прямо на улицу, вместе с её бурбоном и её вечными требованиями. Но Петрова вышла настойчивой. Особенно когда перерезала горло сестре Твилы. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но иногда его подают с улыбкой и стаканом бурбона, делая вид, что ничего не случилось. — Искупление своих страданий, — сказала Твила как ни в чём не бывало, поставив чистый стакан на полку. Её голос звучал ровно, без эмоций. Будто она обсуждала погоду, а не жизнь и смерть древней вампирши. — Один простой ритуал для этого всё же понадобится. Но нужна определённая цена. От слов Твилы Кэтрин раздражённо потёрла висок. Жест, который она позволяла себе только в моменты крайнего раздражения, когда рядом не было врагов, способных использовать её слабость. — В третий спрашиваю и унижаюсь перед ведьмой, — голос Кэтрин зазвенел металлом, который не предвещал ничего хорошего. — Какая цена? Она не скрывала грубость. Зачем? Эта девчонка знала, кто она. Знала, что Кэтрин Пирс пережила пятьсот лет ада, бегая от самого страшного монстра в мире. Что она не остановится ни перед чем. Что если Твила не ответит, она найдёт другой способ. Более кровавый. Более болезненный. Твила помолчала около трёх секунд. В баре было тихо, только где-то в глубине играла старая джазовая пластинка — саксофон тосковал о временах, когда всё было проще. — Раз в несколько сотен лет, — начала Твила, и в её голосе появились нотки лектора, читающего древнюю историю, — наступает определённое положение луны и звёзд. Констелляция, которую древние называли «Плотью Сансары». Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе. — Когда ведьма, а по линии Петровых ты являешься и странницей, и ведьмой по сути, так ещё и двойником... — Твила прищурилась, изучая реакцию Кэтрин. — Ты способна вернуть себе плоть. Стать человеком. Она позволила себе лёгкую улыбку. — Но не навсегда. Только одна ночь. Развлечение для тебя, возможно, из самых лучших. Чтобы напиться в каком-то дорогущем баре без риска, что кто-то ткнёт в тебя колом. Кэтрин слушала молча. Её пальцы сжали стакан чуть сильнее — единственный признак того, что информация задела её за живое. — Или для других развлечений, — добавила Твила с многозначительной паузой. — О которых ты там думаешь своими извращёнными мозгами. Кэтрин пропустила намёк мимо ушей. Её мозг работал со скоростью процессора, просчитывая варианты, возможности, риски. — Я спросила цену, — сказала она, и в её голосе появилась та самая сталь, которая заставляла трепетать даже древних вампиров. — Ни один ритуал не проводится без цены. Её нужно знать. Я не глупа. Твила повернулась к Кэтрин всем корпусом. Лицом к лицу. Их разделяла только барная стойка, но напряжение между ними можно было резать ножом. — Я конечно твоя любовница и всё такое, — она слегка прикусила губу, изображая задумчивость. Актриса из неё была так себе, но старалась. — Но позволь спросить сначала у тебя, умной Кэтрин Пирс. Как юная девушка девятнадцати годиков способна знать все устои колеса сансары? — Ты ведьма, — без промедления ответила Кэтрин. Твила усмехнулась. Усмешка вышла горькой, почти взрослой. — Я ведьма, но не экстрасенс, чтобы угадывать твои последствия. — Она поставила стеклянный стакан на место, к другим стаканам. Движение было точным, выверенным. — Я только помогу. А ритуал должна провести ты сама. И желательно потратить эту единственную ночь и её часы для добрых дел и поступков. Кэтрин фыркнула. Фырканье вышло таким же ядовитым, как всё, что она делала. — Думаешь, меня интересует индуизм? Твила посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то древнее, что-то, чего не должно быть у девятнадцатилетней барменши. — Если бы не интересовал, — сказала она тихо, — то не прибежала бы ко мне. И легко улыбнулась. Тишина повисла в баре, густая и тяжёлая, как сироп. Кэтрин смотрела на своё отражение в тёмном стекле стакана и видела там женщину, которая пятьсот лет бежала. Бежала от Клауса, от себя, от своей судьбы. А теперь судьба настигла её. Сансара. Колесо страданий. Как иронично, что именно она, Кэтрин Пирс, перехитрившая всех и вся, должна была стать его следующей жертвой. — Ладно, — сказала она наконец, и в её голосе не было прежней самоуверенности. Только усталость. Та самая усталость, которая накапливается веками. — Когда? Твила достала из-под стойки маленький блокнот, раскрыла его на нужной странице. — Через три недели. Полнолуние. Особое положение звёзд. У тебя будет время подготовиться. — Подготовиться к чему? — К тому, что впервые за пятьсот лет ты снова станешь человеком. — Твила закрыла блокнот и посмотрела Кэтрин прямо в глаза. — Хотя бы на одну ночь. Кэтрин молчала. В её голове проносились мысли, воспоминания, страхи. Быть человеком. Снова чувствовать боль по-настоящему. Снова бояться смерти. Снова быть уязвимой. — И что я должна делать в эту ночь? — спросила она. — То, что считаешь правильным. — Твила пожала плечами. — Карма — штука тонкая. Если проведёшь ночь в добрых делах, может, цикл прервётся. Если нет... — Если нет? — Тогда колесо продолжит вращаться. И следующая жизнь будет ещё хуже. Кэтрин усмехнулась. Усмешка вышла кривой, почти безумной. — Хуже, чем быть вампиром, которого пятьсот лет преследует психопат-гибрид? — Хуже, — серьёзно ответила Твила. — Поверь мне. Бывает хуже. Они смотрели друг на друга через барную стойку, и в этом взгляде было всё — ненависть, уважение, страх и странное взаимопонимание. — Три недели, — повторила Кэтрин, вставая. — Я вернусь. — Буду ждать, — кивнула Твила. Кэтрин направилась к выходу. Её каблуки цокали по деревянному полу, отмеряя шаги, которые вели её в неизвестность. У двери она остановилась, не оборачиваясь. — Твила. — М-м? — Твоя сестрёнка была очень вкусной. Тишина. Потом тихий голос: — Иди к чёрту, Кэтрин. Усмешка тронула губы вампирши. Она вышла в ночь, оставив за спиной бар, девушку и очередную главу своей бесконечной истории. — Иди к чёрту, Кэтрин, — повторила Пирс, пока шла по ночным улицам Мистик Фоллс, и закатила глаза, усмехнувшись собственному отражению в тёмных витринах магазинов. — Лучше бы к Стефану пожелала. Она раздражённо закатила глаза, поправляя идеально уложенные волосы — привычка, которая не менялась веками. Внешность всегда была её оружием, и даже сейчас, когда вокруг никого, кто мог бы оценить, она поддерживала безупречный образ. Три недели. Три недели Кэтрин Пирс изучала всё, что только нашла по линии Петровых. Своей семьи, которую Клаус убил ради мести юной Пирс. Бедняжке было тогда лишь семнадцать. Бедная девочка из Болгарии, что прибыла в Англию, познакомилась с лордом Элайджей и Клаусом. Воспоминания нахлынули внезапно, как всегда это бывает с прошлым — без предупреждения, без спроса, безжалостно. Она помнила тот день так отчётливо, будто это было вчера. Запах старого замка, сырость каменных стен, вежливые улыбки слуг. Элайджа — само благородство, само обаяние, сама опасность, замаскированная под совершенство. А Клаус... Кэтрин отчётливо помнила, что в те времена с Клаусом у неё даже не было как таковой химии. Он смотрел на неё, как на добычу. Как на средство для достижения цели. Как на инструмент. Вот с Элайджей была химия. Настоящая. Иначе он бы не позволил ей сбежать, когда Клаус начал охоту на Кэтрин. Иначе не смотрел бы на неё так, будто она была чем-то большим, чем просто очередная девушка в бесконечной череде его жизней. Она до сих пор помнила кровь и бегство. Помнила, как молилась всем богам о помощи, лишь бы Никлаус не нашёл её. Помнила тот миг, когда поняла, что единственный способ спастись — умереть. Она повесилась, чтобы обезопасить себя. Умерла с кровью вампира в организме. А потом, не послушав Роуз и Тревора, сделала это снова — повесилась, завершая обращение. Роуз и Тревор потом хотели устроить ей взбучку. Их ждал смертный приговор от Клауса и Элайджи, и они, конечно, считали Кэтрин виноватой в своей судьбе. Ну да, в общем, классика — беглянка всегда беглянка, и все вокруг всегда винят тебя в своих проблемах. Однако прекрасные диалоги с Элайджей, когда она была ещё юна, а ему было уже пять веков, она помнила по сей день. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое обещание, которое он не сдержал. Кэтрин тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас её волновало только настоящее. И будущее. И возможность наконец-то перестать бежать. Она вошла в лес, где они договорились встретиться с Твилой. Ночь была тёмной, но для вампирских глаз это не имело значения. Она видела каждый лист, каждую ветку, каждую тень. — Посмотрите, кто пришёл, — раздался голос из темноты. Твила стояла спиной к ней, глядя куда-то в глубину леса. Она даже не обернулась — знала, что это Кэтрин. Знала по шагам, по дыханию, по той особенной ауре, которая окружала древнюю вампиршу. — Надеюсь, ты понимаешь, какое заклинание нужно читать, — хмыкнула Твила и только тогда повернулась к Кэтрин всем корпусом. — Второе июня всё-таки. Кэтрин наклонила голову набок, скрестив руки на груди, и направилась к ведьме своей кошачьей походкой — той самой, от которой у мужчин подкашивались колени, а у женщин дёргался глаз. — Я изучила всё, что только можно, — отозвалась она. — Теперь я... Она закатила глаза с раздражением. Признавать свою уязвимость было противно до скрежета зубов. — Мне нужна твоя помощь. — Ого, — Твила вскинула брови, и на её лице расплылась довольная усмешка. — Сама Петрова просит помощи. Мир сошёл с ума? Или это я сплю? Кэтрин раздражённо глянула на неё. Взгляд был таким, что нормальные люди обычно начинали молиться всем богам разом. — Я должна знать, как провести этот ритуал, — грубо отозвалась Пирс. — И не советую злить меня, ведьма. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я хочу проучить Никлауса Майклсона. Уверена, у тебя тоже есть причины. Твила усмехнулась. Усмешка вышла странной — одновременно довольной и пугающей. — Я ведьма, — сказала она, и её глаза блеснули в темноте. — У меня нет причин причинять вред древнему гибриду. Пауза. — Но интересно увидеть, как ты сделаешь это, будучи человеком. — Не суть, — прервала Кэтрин, не желая углубляться в эту тему. — Начнём. Они начали. Первое, самое важное из информации, которую нашла Кэтрин, она записала в книге своей семьи Петровых. Стащила у Еленки Гилберт. Как обычно. Фирменная Кэтрин — ничего личного, просто бизнес. Carnis Revelatio. Она впервые видела и слышала такой язык, но учиться надо всегда. Старушка Пирс не собиралась останавливаться в саморазвитии только потому, что ей стукнуло пять с половиной веков. Ингредиенты: 1. Кровь Кэтрин — не просто несколько капель, а почти смертельная доза. Она должна истекать ею в процессе ритуала, чтобы её вампирская сущность «поверила», что тело умирает. 2. Зеркало из полированного обсидиана — не отражает физическое тело, только душу. Должно быть достаточно большим, чтобы Кэтрин видела себя в полный рост. 3. Пепел от сожжённого письма, написанного её собственной рукой. Письмо должно быть адресовано тому, кому она никогда не решилась сказать правду. Содержание не важно, важно само действие — признание, которое сгорает. 4. Земля с трёх континентов — Европа (где она родилась), Азия (где странствовала) и Америка (где нашла временный покой). Символ её пути странницы. 5. Лунный свет, отражённый в воде. Всё было готово. — Что ж, закатывай рукава и снимай носки, — Твила наклонила голову набок, с ленцой разглядывая вампиршу. — Нужна кровь. — Сучка, — прошипела Кэтрин, но послушалась. Она закатила рукава своей идеальной блузки, обнажая бледные предплечья. Сняла носки — важная часть ритуала, стоять босиком на земле, чувствовать связь с природой, со стихиями, с самой жизнью. Твила подошла ближе, взяла руку Кэтрин и начала осматривать её. Пальцы ведьмы были тёплыми — удивительно, как много тепла может быть в обычном человеке. — Что это? — нахмурилась Твила, проводя пальцем по едва заметному шраму на ладони. — Метка ведьмы, как вы это называете, — ответила Кэтрин непринуждённо, будто речь шла о погоде. — С детства. В её голосе не было ностальгии. Не было боли. Только констатация факта — да, была ведьмой, да, есть метка, да, всё это в прошлом. — Отлично, — кивнула Твила. Она протянула Кэтрин кинжал. Древний, с чёрной рукоятью, на которой были выгравированы символы, которых Кэтрин не узнавала. — Левая рука, — сказала Твила. — По шраму. Прямо. И глубоко. Кровь должна стекать в чашу с водой трёх континентов. Она отошла, когда Кэтрин взяла кинжал. Кэтрин смотрела на лезвие. Холодное, острое, готовое причинить боль. Она не боялась боли — за пятьсот лет научилась терпеть что угодно. Но сейчас это было другое. Сейчас боль была не наказанием, а ключом. — Поняла, — отозвалась она и полоснула по левой ладони. Лезвие вошло в плоть легко, почти не встречая сопротивления. Кровь хлынула сразу — тёмная, густая, горячая. Кэтрин направила руку в сторону чаши, позволяя крови стекать в воду, смешанную с землёй трёх континентов. Вода начала менять цвет. Сначала розовый, потом красный, потом алый, потом почти чёрный. — Теперь, — сказала Твила, когда заметила, что вода полностью окрасилась. — Говори заклинание. Кэтрин собралась с силами. Глубокий вдох. Выдох. И начала. — Samsara chakra, rotate aeternum, Audite vocem sanguinis mei. Quinquaginta saecula fugi, Sed caro mea dormit in pulvere. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. Слова лились с губ, и с каждым произнесённым слогом воздух вокруг становился тяжелее. — Rakta, rakta, vita mea, Redde mihi quod perdidi. Per ossa, per venas, per cor, Aperi portam carnis. Кэтрин повторяла снова и снова. Кровь в чаше начала светиться — тусклым красным, пульсирующим в такт её словам. Воздух вокруг неё сгустился, стал почти осязаемым. Давление нарастало, будто невидимые руки сжимали её со всех сторон. А потом она почувствовала взгляды. Тысячи глаз смотрели на неё из темноты. Глаза всех, кого она предала, убила, обманула. Глаза тех, кто умер из-за неё. Глаза тех, кто желал ей смерти. Глаза тех, кто ждал её в аду. — Noctem unam, horam unam, Respirare sicut mortalis. Non pro vita, non pro amore, Sed pro veritate. Боль пронзила всё тело. Кэтрин закричала, но не остановилась. Кости ломались и срастались заново — она чувствовала каждую трещину, каждый осколок, каждое восстановление. Вены пульсировали, разрываясь и заживая в бешеном ритме. Сердце. То, что не билось пятьсот лет, сделало первый, робкий удар. Тук. Кэтрин упала на колени. Холодная земля под босыми ногами казалась почти обжигающей. Она продолжала читать, захлёбываясь собственной кровью, слюной, слезами. — Karma vidit, karma scit, Karma nunc iudicat. Accipe sanguinem, accipe lacrimas, Accipe totum quod sum. Слова срывались с губ вместе с криком. Боль стала невыносимой, всепоглощающей, абсолютной. — Et da mihi noctem— Unam noctem vivere! Зеркало из полированного обсидиана, стоящее перед ней, треснуло. Не разбилось — треснуло. Трещины разошлись паутиной, и в каждой из них Кэтрин видела своё отражение. Но не то, к которому привыкла. В каждой трещине отражалась другая Кэтрин. Кэтрин-человек. Молодая. Живая. С бьющимся сердцем. С румянцем на щеках. С влажными от слёз глазами. А потом всё стихло. Кэтрин стояла на коленях, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Кровь на ладонях была настоящей, но рана... рана не заживала. Она просто перестала кровоточить, как у обычного человека, а потом зажила быстро, полностью, на одну ночь. Она поднесла руку к груди и замерла. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Сердце билось. Ритмично, сильно, живо. Кэтрин Пирс снова была человеком. И ждать ей долго не пришлось. Появление Никлауса для ретуала теперь с Еленой стало для неё неожиданным событием. Она считала что Клаус больше не явиться за ней и она спокойно проведет свой план. Не тут то было. Кэтрин поймана. Кэтрин решила поступать без прилюдий. Она поддалась вперёд и поцеловала Никлауса. — Странница Катерина... — голос Клауса прозвучал как раскат грома в ночной тишине, низкий, вибрирующий, с той особенной интонацией, от которой у нормальных людей подкашивались колени. Он вскинул брови с холодной ухмылкой, приближаясь к Кэтрин. Каждый его шаг был выверен, рассчитан, идеален — как у хищника, который знает, что жертве некуда бежать. Его пальцы сомкнулись на её подбородке, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. — Сколько бегов, — произнёс он, наклоняя голову набок. В его взгляде было всё — пятьсот лет охоты, пятьсот лет ненависти, пятьсот лет желания наконец-то поставить точку в этой бесконечной игре. И что-то ещё. Что-то, чему Кэтрин не могла подобрать названия. В её глазах читался ужас. Настоящий, животный, первобытный ужас. Тот самый, который она испытывала в 1492 году, когда впервые поняла, что этот человек — не человек, а монстр в человеческом обличье. Тот самый, который заставил её повеситься, чтобы спастись. Тот самый, который преследовал её в кошмарах все эти столетия. Но одновременно в глубине души она чувствовала уверенность. Месть должна произойти. Она смогла стать на одну ночь человеком, но на руках, словно кандалы, висела невидимая тяжесть — она не могла использовать магию против него. Ритуал забрал её вампирскую силу, но не вернул ведьмовскую в полном объёме. Только искру. Только память о том, что когда-то она была другой. — Никлаус, — начала Кэтрин с тяжёлым выдохом, чуть прищурившись. В её голове проносились варианты. Миллионы вариантов за долю секунды. Умей она бегать так же быстро мысленно, как физически, она бы уже была на другом континенте. Добро. Секс считается добром? В этом мире, где всё измеряется кровью и смертью, где каждый поступок имеет цену, где карма считает каждый вздох — секс с Клаусом Майклсоном... это ведь не грех? Или грех? Кэтрин запуталась в этих философских дебрях, но одно знала точно — это будет неплохо. Нет, не так. Это будет чёртовски хорошо переспать с Клаусом Майклсоном без прелюдий и долгих разговоров. Без игр, без лжи, без бегства. Просто секс. Дикий, животный, отчаянный. — Я больше не вампир, — объявила Кэтрин, и эти слова прозвучали как приговор. Приговор, который мог сбить с толку даже разбойников, даже древних гибридов, даже самого дьявола, если бы тот стоял рядом. — Я человек, — продолжила она, глядя прямо в глаза Клаусу. — Уязвимая. Смертная. Его пальцы на её подбородке дрогнули. Совсем чуть-чуть, но Кэтрин почувствовала. — Ты можешь убить меня прямо сейчас, — сказала она, и в её голосе не было страха. Только вызов. Только правда. — Но перед смертью я хочу одного — чтобы хоть раз в жизни между нами не было лжи. Не было бегства. Только ты и я. Такими, какие мы есть. В её голосе послышалась твердость. Чувство уверенности, которого она не испытывала, наверное, никогда в жизни. Клаус замер. Ошеломлённый. В смысле — серьёзно. Правда от Кэтрин Пирс — это весьма редкая милость. Этой милости он даже не просил, но она сама упала ему в руки, как переспелый плод. Почему нет? Насилие бывает весёлым. Но это... это было что-то другое. — И что ты предлагаешь, Катерина? — спросил он, вновь возвращая тот особенный тон — смесь ласки и холода, нежности и опасности. Сексуальный. Дьявольски сексуальный. Он приблизился к её лицу, нависнув с лёгкой тенью. Между ними оставались сантиметры. Воздух между ними искрил, плавился, горел. — Ответь мне, — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. — Посмотри в глаза. Кэтрин смотрела. В его глазах она видела всё — пятьсот лет ненависти, пятьсот лет охоты, пятьсот лет желания. И сейчас к этому примешивалось что-то новое. Что-то, чему она боялась дать название. Для такой девушки, как Пирс, секс с Клаусом Майклсоном — это огромное унижение. Спать с врагом. С монстром. С тем, кто убил её семью. С тем, от кого она бежала полтысячелетия. Но и польза. Был шанс. Может быть, украсть у него кол из белого дуба. Тот самый, который когда-то чуть не убил его. Который до сих пор хранится где-то в его коллекции трофеев. И при удобном моменте — воткнуть в сердце. Или просто пережить эту ночь. Выжить. Снова. В её голове проносились мысли, быстрые, как вампирская скорость: «Он убьёт меня, если откажу. Он убьёт меня, если соглашусь, но позже. Он убьёт меня в любом случае. Так какая разница?» «Секс — это просто секс. Тело не имеет значения, когда душа уже пятьсот лет в аду.» «И потом — это же Клаус. Тысячелетний гибрид. Говорят, у него талант...» Кэтрин почти рассмеялась от абсурдности своих мыслей. Она стояла перед лицом смерти, а думала о том, хорош ли он в постели. — Я предлагаю тебе то, чего ты никогда не имел, — сказала она вслух, и голос её звучал ровно, без дрожи. — Правду. Настоящую. Без масок, без игр, без бегства. Она сделала паузу, давая словам пропитать воздух. — У меня есть одна ночь, Никлаус. Одна ночь, когда я живая. Настоящая. Не прячусь. Не бегу. Я не прошу прощения. Я не прошу любви. Я просто хочу узнать, каково это — быть с тобой. По-настоящему. Клаус молчал. В его груди, под слоями вековой брони, что-то шевельнулось. Что-то, чему он не мог дать названия. Злость? Желание? Любопытство? — Ты врёшь, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Впервые за пятьсот лет — нет, — ответила Кэтрин. И это была правда. Она стояла перед ним — беззащитная, человеческая, с бьющимся сердцем и тёплой кровью. Без магии, без скорости, без силы. Только она. Только Кэтрин. Только женщина. Клаус смотрел на неё и видел ту самую девушку из Болгарии. Той, что когда-то танцевала на балу в Англии. Той, что улыбалась Элайдже. Той, что смотрела на него с любопытством, а не со страхом. Он протянул руку и коснулся её щеки. Тыльной стороной ладони, медленно, почти нежно. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я человек, — ответила Кэтрин. — Люди дрожат. — От холода? — От тебя. Его пальцы скользнули по её шее, нащупывая пульс. Ритмичный, сильный, живой. Настоящий. — Невероятно, — прошептал Клаус. — Ты действительно живая. — Только сегодня, — напомнила Кэтрин. — А завтра... — Завтра будет завтра, — перебил он. Клаус поцеловал её так, будто хотел выпить всю её человечность через губы — прямо там, посреди гостиной своей старой квартиры в Мистик-Фоллс. Той самой, что он снимал под чужим именем уже третий век, потому что даже монстры иногда нуждаются в месте, где можно притворяться, что у них есть дом. Не было ни игры в нежность, ни театральной медлительности — только голод, копившийся пять с половиной веков. Его рот накрыл её жёстко, требовательно, язык сразу вторгся внутрь, находя её язык, прижимая, побеждая. Кэтрин ответила мгновенно — не сдалась, а вцепилась. Укусила его нижнюю губу до крови, втянула металлический вкус, проглотила его вместе со стоном, который он не успел сдержать. Он оторвал рот ровно настолько, чтобы прорычать прямо в её губы, голос низкий, вибрирующий, пропитанный пылью старого дерева и запахом бурбона, которым здесь всегда пахло: — Ты пахнешь страхом… и желанием. Одновременно. Как же я скучал по этому запаху, Катерина. Она засмеялась — коротко, хрипло, почти безумно, и этот звук эхом отразился от высоких потолков с потрескавшейся лепниной. — А ты пахнешь кровью, яростью и тем, что у тебя в штанах уже стоит колом. Пятьсот лет воздержания, Никлаус? Или просто никто не мог так же идеально тебя бесить? Он схватил её за волосы у корней — сильно, но не до боли, — запрокинул голову и провёл языком по её пульсирующей артерии, чувствуя, как под тонкой кожей бьётся человеческое сердце. Быстро. Живо. Настояще. — Я трахал сотни. Тысячи. Но ни одна из них не была тобой. Кэтрин вцепилась ногтями в его плечи сквозь тёмно-зелёную кожаную куртку, царапая ткань так, что она заскрипела. — Тогда докажи, что не зря гонялся за мной полтысячелетия. Он рванул её майку, зацепив вместе с ней три мини пуговицы — они разлетелись по паркету, как мелкая шрапнель, звеня и катясь под мебель. Тонкая чёрная майка под ней тут же оказалась задранной до шеи, обнажив грудь — полную, тяжёлую, соски уже напряжённые, тёмные, почти болезненно чувствительные от холода комнаты и от адреналина. Клаус наклонился и взял один сосок в рот — сильно пососал, прикусил зубами, потянул, пока Кэтрин не выгнулась дугой, вцепившись в его волосы и прижав голову сильнее к себе. — Да… кусай… сильнее, сукин сын… Он перешёл ко второму, оставляя красные следы от зубов и синяки от присосов, пока вторая рука уже расстёгивала её ремень. Металлическая пряжка звякнула громко в тишине квартиры. Молния джинсов поехала вниз с влажным, непристойным звуком — ткань между ног была уже насквозь мокрой ещё до того, как он к ней прикоснулся. Клаус опустился на одно колено прямо на старый ковёр — не для того, чтобы преклонить, а чтобы сорвать с неё обтягивающие чёрные джинсы вместе с кружевными трусами одним рывком. Ткань порвалась с треском, обнажив бёдра, уже покрытые мурашками. Кэтрин шагнула из лужицы одежды босыми ногами на холодный паркет. Её кожа покрылась гусиной кожей, но она не дрожала от холода. Она дрожала от него. Он раздвинул её бёдра ладонями — грубо, властно, пальцы впились в мягкую плоть — и провёл языком по всей длине её щели одним долгим, жадным движением. Кэтрин зашипела сквозь зубы, вцепилась в его волосы так, что кожа на голове натянулась до боли. — Блядь… да… вот так… Он нашёл клитор — набухший, горячий, пульсирующий — и начал работать языком быстро, жёстко, безжалостно. Сосал его, прикусывал краем зубов, тёр кончиком языка, пока её бёдра не задрожали неконтролируемо. Два пальца вошли в неё резко, по самые костяшки, согнулись внутри и начали давить на ту самую точку в ритме языка. Кэтрин закричала — не сдерживаясь, не играя, по-настоящему. Голос разнёсся по пустой квартире, отразился от стен, от старого камина, от тяжёлых штор. Её колени подогнулись, но Клаус поймал её свободной рукой под задницу, прижал к своему лицу ещё сильнее, не давая упасть. — Кончай, — приказал он, не отрываясь от клитора, голос вибрировал прямо на её плоти. — Кончай мне на язык, пока ты ещё человек и можешь чувствовать это по-настоящему. Она кончила почти сразу — резко, судорожно, с криком, который перешёл в надрывный хрип. Влага хлынула на его язык, на подбородок, стекла по шее. Клаус не остановился — продолжал лизать, высасывать каждый спазм, пока она не обмякла в его руках, тяжело дыша, с мокрыми от слёз ресницами. Только тогда он поднялся. Медленно. Опасно. С губ всё ещё блестела её влага, глаза горели голубым пламенем. Он стянул куртку одним движением, бросил на пол. Тёмно-зелёная футболка последовала за ней — ткань с треском порвалась на плече от его собственного рывка. Тело — мускулистое, покрытое старыми шрамами и новыми татуировками, набитыми в разные века — блестело в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Член уже выпирал из чёрных брюк так сильно, что ткань натянулась до предела, проступили очертания вен. Кэтрин смотрела на него — тяжело дыша, с приоткрытым ртом, губы припухшие от поцелуев и укусов. — Раздевай меня, — сказал он тихо, почти ласково, но в этом тоне была сталь. — Или я разорву всё на тебе. Она шагнула вперёд. Пальцы дрожали — не от страха, а от дикого, почти болезненного возбуждения. Расстегнула ремень. Молнию. Столкнула брюки вниз вместе с боксерами. Член вырвался наружу — тяжёлый, толстый, с выступающими венами, головка уже блестела от предэякулята, капля стекла по всей длине. Кэтрин обхватила его ладонью — горячий, бархатистый, пульсирующий. Провела вверх-вниз, сжала у основания, провела большим пальцем по уздечке. Клаус зарычал сквозь зубы, голова запрокинулась на мгновение. — На кровать, Катерина. Сейчас. Он не стал ждать — подхватил её на руки, как будто она ничего не весила, и понёс через комнату к широкой кровати в углу. Старая деревянная рама скрипнула, когда он бросил её на матрас. Простыни пахли им — бурбоном, кровью, кожей, одиночеством. Кэтрин упала на спину, майка всё ещё задрана, грудь тяжело вздымалась. Она раздвинула ноги сама — широко, без стыда, с вызовом в глазах. — Трахни меня уже, Никлаус. Или ты боишься, что я сломаюсь? Он навис над ней, упёрся руками по обе стороны от её головы. Член тяжёлым, горячим касанием лёг на её живот, оставляя влажный след. — Я боюсь только одного — что ты опять убежишь. Он вошёл одним толчком — до конца, до упора. Кэтрин закричала — от резкой растяжки, от полноты, от того, как он ударил в самую глубину одним движением. Её ноги обвили его талию, пятки впились в его задницу, подталкивая глубже. Клаус начал двигаться — жёстко, глубоко, с такой силой, что тяжёлая кровать скрипела и билась о стену при каждом толчке. Каждый выход оставлял внутри пульсирующую пустоту, которую тут же заполнял следующий удар. — Ты течёшь… как сучка в течке… — прорычал он ей в ухо, прижимаясь губами к шее. — Чувствуешь, как я растягиваю тебя, Как ты сжимаешься вокруг меня? — Да… бери меня… сильнее… глубже… Он схватил её за горло — не сжимая, но держа, контролируя каждый вздох. Другой рукой спустился вниз, нашёл клитор и начал тереть его большим пальцем — быстро, грубо, в ритме своих толчков. Кэтрин уже не говорила — только стонала, всхлипывала, кричала. Её тело содрогалось при каждом ударе. Соски тёрлись о его грудь, оставляя красные следы от трения. Пот стекал по её вискам, между грудей, смешивался с потом его тела. — Кончай на моём члене, — приказал он, глядя ей прямо в глаза. — Покажи, как сильно ты меня хочешь, Катерина. Покажи, что эта ночь — не ложь. Она кончила второй раз — ещё сильнее, ещё громче. Влагалище сжалось вокруг него спазм за спазмом, выдавливая его собственный оргазм. Клаус зарычал — низко, по-звериному — и кончил глубоко внутри, заполняя её горячими толчками. Она чувствовала каждый спазм, каждую струю, каждый удар его члена внутри себя. Они застыли — он всё ещё внутри, она всё ещё обхватив его ногами, оба тяжело дышали, потные, дрожащие. Клаус медленно вышел, оставляя за собой ощущение пустоты и текущей смеси их выделений по её бёдрам, по простыням. Он опустился рядом, перевернул её на бок, прижал к себе спиной к груди. Его рука легла на её живот — собственнически, но почти нежно. Кэтрин тяжело дышала, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он провёл пальцем по её щеке, собирая слезу — не от боли, а от переполнения. — Ты живая, — сказал он тихо, почти с благоговением, губы коснулись её виска. Кэтрин повернула голову, посмотрела на него через плечо — мокрые ресницы, припухшие губы, всё ещё дерзкий взгляд. — А ты всё ещё чудовище. Он улыбнулся — медленно, почти нежно, но в этой улыбке всё ещё была тьма. — Да. Но сегодня… сегодня я был твоим чудовищем. Она фыркнула — слабо, устало, но с той самой искрой, которая никогда не гасла. — Не привыкай. Он наклонился и поцеловал её — уже мягче, но всё ещё с привкусом крови, секса и чего-то, чему ни один из них не хотел давать имя. За окном Мистик-Фоллс спал. В комнате пахло ими — потом, сексом, ненавистью и странной, почти невозможной близостью. А они лежали — голые, разбитые, живые — и молчали. Потому что всё, что нужно было сказать, уже сказали тела. И ночь ещё не закончилась.