Arietta ' The little lion

Кэтрин Пирс шла по мокрым от ночного дождя улицам Мистик-Фоллс, и каждый шаг её каблуков звучал как насмешка над самой собой. Она считала, что после этой ночи с Никлаусом её уже ничто не способно напугать. Ни один кол, ни одна ведьма, ни даже сам чёртов дьявол в его идеально сидящей тёмно-зелёной куртке. Старушка Пирс, ты совсем попутала берега, — думала она, и в этой мысли было столько яда, что он мог бы растворить сталь. Она не убила Клауса. Не отомстила за семью. Не вырвала у него сердце и не сожгла его на алтаре своей мести. Она просто… позволила себе уснуть. На его груди. На том самом месте, где билось сердце, которое она пятьсот лет мечтала остановить. Это была её самая большая ошибка за всю вампирскую жизнь. Не ритуал. Не секс. А именно этот момент — когда она закрыла глаза под его тяжёлой рукой, чувствуя, как его пальцы лениво гладят её спину, и подумала: Хотя бы на одну ночь… можно не бежать. Теперь она бежала. Снова. Как всегда. Каблуки цокали по лужам, отражая неоновые вывески закрытых баров. Майка всё ещё пахла им — бурбоном, потом, его кожей. Чёрные джинсы сидели низко, ремень болтался расстёгнутый, потому что она выскочила из квартиры Клауса в полубессознательном состоянии, лишь накинув блузку поверх разорванной майки. Волосы — идеальная укладка пять часов назад — теперь были растрёпаны, как у женщины, которую только что трахали до потери пульса. Что, в общем-то, было правдой. Она достала телефон дрожащими пальцами. Экран всё ещё показывал пропущенные звонки от Твилы. Кэтрин нажала «перезвонить», прижимая холодный металл к уху. — Ты не понимаешь, ведьма, — начала она без приветствия, голос хриплый от криков, которые она позволила себе этой ночью. — Я не могла его убить. Я… я даже не пыталась. Твила вздохнула на том конце линии — тяжёлый, усталый вздох девятнадцатилетней девушки, которая уже видела слишком много смертей. — Это твои проблемы, Кэтрин. Я здесь ни при чём. — Ты вечно ни при чём! — рявкнула Катерина, повысив тон так резко, что какая-то кошка на соседнем заборе шарахнулась в сторону. — Ты дала мне одну ночь быть человеком, одну ночь, чтобы я могла наконец-то… — она запнулась, потому что сама не знала, чего хотела. Отомстить? Забыть? Почувствовать себя живой? Всё сразу и ничего конкретного. — А теперь я снова бегу, как последняя идиотка, и ты мне говоришь «твои проблемы»?! Она сбросила звонок, не дожидаясь ответа. Телефон полетел в карман джинсов. Улица стала уже, фонари реже. Здесь, на окраине, пахло сырой землёй и старыми тайнами — именно то, что она всегда ненавидела в Мистик-Фоллс. Ты думала, что после того, как он кончил в тебя три раза подряд, ты стала сильнее? — внутренний голос Кэтрин был едким, как всегда. Дура. Ты просто стала мокрой и сонной. И теперь платишь. Она завернула за угол, на ещё более безлюдную улочку, где даже собаки не лаяли. И в этот момент… БАМ. Удар пришёлся точно по затылку — тяжёлый, профессиональный, словно кто-то знал, куда бить, чтобы вырубить вампира, даже если он временно был человеком. Кэтрин не успела даже вскрикнуть. Мир перевернулся, звёзды взорвались перед глазами, и она рухнула вперёд, как марионетка, у которой перерезали все нитки. Последнее, что она почувствовала — холодный асфальт под щекой и запах мокрой кожи перчаток. Очнулась она уже не в Мистик-Фоллс. Воздух был другим. Тяжёлым. Сырым. Пахло плесенью, ладаном, старыми костями и чем-то сладковато-гнилым — как будто смерть здесь не просто проходила, а жила постоянно. Кэтрин попыталась пошевелиться и поняла: на ногах — тяжёлые железные кандалы, холодные, как поцелуй Клауса после оргазма. Цепь уходила в стену склепа, звеня при каждом движении. Руки свободны, но это была насмешка — она всё равно не могла встать. Она подняла голову. Склеп. Старый, каменный, с низкими сводами, покрытыми мхом и паутиной. На деревянном столе — ритуальные свечи, чаши с тёмной жидкостью, кинжалы. Три фигуры. Три ведьмы. Первая — Софи Деверо. Высокая, смуглая, с острым взглядом и губами, которые могли бы быть красивыми, если бы не кривились в вечной презрительной усмешке. Она стояла, облокотившись на стол обеими руками, как будто это был её личный трон. Вторая — Селеста. Кудрявая, с кожей цвета тёмного мёда, в платье, которое выглядело так, будто его сшили из ночных кошмаров. Она лениво проверяла остроту кинжала, проводя пальцем по лезвию, и кровь капала — её собственная, но ей было плевать. Третья — Агнес. Старуха или... средних лет женщина? Кэтрин невольно поёжилась. Она сидела в углу на каменном саркофаге, скрестив ноги, и просто наблюдала. Как хищник, который ещё не решил, съесть добычу сразу или поиграть. Кэтрин медленно села, насколько позволяла цепь. Голова гудела. Тело ныло — не от удара, а от воспоминаний о ночи. Между ног всё ещё пульсировала приятная боль, напоминание о том, как Клаус вбивался в неё, словно хотел оставить след на века. Она усмехнулась — криво, дерзко, несмотря ни на что. — Вы нас не знаете, — начала Софи, поднимая голову и глядя прямо на Кэтрин. Голос был спокойный, почти вежливый, но под ним кипела ярость. — Понимаю, это выглядит ужасно. Кэтрин фыркнула. Фырканье вышло таким же ядовитым, как всегда. — Ужасно? Дорогая, я пятьсот лет бегала от самого страшного монстра в мире. Твои кандалы и склеп — это как свидание в парке по сравнению с тем, что я пережила сегодня ночью. — Она провела языком по губам, вспоминая вкус крови Клауса. — Так что давай без театральных «ужасно». Где я, чёрт возьми? — Новый Орлеан, — ответила Селеста вместо Софи. Голос у неё был низкий, бархатный, с лёгким французским акцентом, который звучал как приглашение в могилу. — Кладбище Лафайет. Самый старый склеп в ряду Деверо. Добро пожаловать в наш маленький ад, Катерина Петрова. Кэтрин прищурилась от тонкого луча света, который пробивался сквозь щель в каменной стене. Солнце. Значит, уже утро. Значит, её человеческая ночь закончилась. Она снова вампир? Или всё ещё смертная? Она не знала. И это пугало сильнее, чем кандалы. — Кто вы, чёртовы суки? — спросила она, но в голосе не было страха. Только усталость и та самая дерзость, которая спасала её веками. — И зачем вам понадобилось бить меня по голове, как какую-то уличную шлюху? Я могла бы прийти сама, если бы вы просто попросили. Я вежливая девушка. Софи чуть улыбнулась — холодно, без тепла. — Мы знаем, кто ты. Кэтрин Пирс. Беглянка. Убийца. Женщина, которая переспала с Никлаусом Майклсоном и выжила. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Кэтрин слегка напряглась при имени. — И мы знаем, что этой ночью ты была человеком. Одну ночь. Ритуал Сансары. Мы следили. Кэтрин засмеялась — коротко, хрипло, с чёрным юмором, который всегда был её щитом. — Следили? О, как мило. Значит, вы подглядывали, пока он меня трахал на своей кровати? Надеюсь, вам понравилось шоу. Я старалась кричать погромче, специально для зрителей. Свет единственной свечи, дрожащий от сквозняка, отбрасывал длинные тени на лица трёх ведьм, делая их похожими на древних судей, вышедших из-под земли, чтобы наконец-то вынести приговор женщине, которая пять веков уклонялась от любого суда. Она смотрела на них снизу вверх — не потому что была сломлена, а потому что так было удобнее прицеливаться взглядом. Один глаз слегка прищурен, губы изогнуты в той самой кривой усмешке, которая всегда означала: Я всё ещё здесь, суки, и я всё ещё опаснее вас. Агнес — та самая третья, с короткими чёрными волосами и взглядом, в котором смешались старая обида и та же старая злоба, — сделала шаг вперёд. Её ботинки скрипнули по рассыпанному по полу пеплу от чьих-то давно сожжённых заклинаний. — Ты не понимаешь, во что ввязалась, — произнесла она медленно, словно каждое слово было камнем, который она клала на грудь Кэтрин. Кэтрин хмыкнула — звук вышел коротким, сухим, как треск ломающейся кости. — Ввязалась? — Она подняла бровь так высоко, что та почти скрылась под растрёпанной длинной чёлкой, или скорее прядью. — Вы сами взяли меня в заложницы, будто я Хюррем-султан перед своей популярностью. Только без гарема, без шелков и без шанса перерезать вам всем глотки во время сна. Поздравляю, вы выиграли в лотерею «самый скучный способ умереть». Селеста наконец повернулась к ней полностью. Кудри упали на плечо, как тёмный водопад. Она склонила голову набок, изучая Кэтрин с тем же выражением, с каким змея смотрит на мышь, которая ещё не поняла, что уже проглочена. — Не думаю, что этот пример здесь уместен, — хмыкнула она, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, почти дружелюбная. — Но да. Ты теперь в заложниках. Кэтрин согнула одно колено, поставила ступню на пол, насколько позволяла цепь. Металл впился в кожу лодыжки — не больно, просто неприятно, как напоминание о том, что она больше не может просто встать и уйти. — Зачем я вам? — спросила она, и в голосе не было паники, только раздражение, густое, как сироп. — Я бесполезная для ведьм. Эти слова она произнесла с лёгким удовольствием — как будто признавала собственную никчёмность, чтобы потом с наслаждением доказать обратное. Внутренний монолог вспыхнул ярко и зло: Бесполезная. Ха. Пятьсот лет я была полезна всем, кроме себя, шутка. А теперь, когда я наконец-то хочу быть бесполезной — меня тащат в склеп. Вселенная, ты такая предсказуемая сука. Софи издала короткий смешок — резкий, как удар хлыста. — Бесполезная? — Она оттолкнулась от стола, подошла ближе, присела на корточки так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Бесполезные тут только твои слова, если ты думаешь, что мы тебя отпустим. Агнес шагнула ещё ближе. Её тень легла на лицо Кэтрин, холодная и тяжёлая. — Ты не понимаешь, что сделала в прошлую ночь. Кэтрин вскинула брови с наигранным интересом, театрально округлив глаза. — Что же? — Она чуть наклонилась вперёд, насколько позволяла цепь, и голос стал сладким, ядовитым. — Мне будет интересно послушать вашу балладу о моём сексе. Начните с описания его члена — он действительно впечатляющий, или это просто легенда, которую я сама себе придумала, чтобы не сойти с ума от скуки? Софи не отвела взгляд. Её губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более тёмном. — Ты носишь ребёнка, — сказала она вместо Агнес. — Вернее, двух детей. Мир Кэтрин на мгновение перестал существовать. Не рухнул. Не взорвался. Просто… остановился. Как будто кто-то нажал паузу на старой видеокассете, и изображение застыло на самом невыгодном кадре: её собственное лицо, бледное, с полуоткрытым ртом, глаза широко распахнуты, но не от ужаса — от абсолютного, ледяного непонимания. Что? Она моргнула. Один раз. Медленно. — Что? — выдохнула она, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Близнецы, — продолжила Софи, не отводя глаз. — Ты беременна. Кэтрин почувствовала, как внутри что-то сжалось — не матка, не сердце, а что-то глубже, древнее, то, что она всегда держала под замком. Она медленно откинулась назад, упёрлась затылком в стену. Цепь звякнула — жалобно, почти комично. Внутренний голос заорал так громко, что она почти услышала его в ушах: Нет. Нет-нет-нет. Это шутка. Это их магия. Они лгут. Они хотят сломать меня. Я не могу быть беременной. Я вампир. Вампиры не беременеют. Только если… Только если они были людьми ровно одну ночь. Только если в эту ночь их трахал тысячелетний гибрид, который кончал в них так глубоко, что казалось — он хотел оставить в ней кусок себя навсегда. Она закрыла глаза на секунду. Вспышка воспоминаний — его руки на её бёдрах, его рык у её уха, его сперма, горячая, обильная, заполняющая её до краёв. Она тогда думала: Пусть. Пусть хоть на одну ночь он отметит меня. Завтра я смою его с себя и убегу видя его уже мертвым. Завтра. А теперь это «завтра» уже несло в себе двоих. Она открыла глаза. Посмотрела на Софи. Потом на Селесту. Потом на Агнес. И засмеялась. Сначала тихо. Потом громче. Смех был хриплым, надломленным, почти истерическим — но в нём не было слёз. Только чёрный, ядовитый юмор. — Ох… — выдохнула она, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони. — Вы серьёзно? Близнецы? От Клауса Майклсона? — Она снова засмеялась, запрокинув голову так, что цепь натянулась. — Это… это самая смешная шутка, которую я слышала за последние пятьсот лет. Поздравляю, девочки. Вы только что выиграли приз «самая извращённая фантазия года». Селеста скрестила руки на груди. — Это не фантазия. Это реальность. Мы почувствовали. Магия не врёт. — Магия врёт постоянно, — отрезала Кэтрин, и смех мгновенно оборвался. Голос стал ледяным. — Особенно когда её используют такие, как вы. — Она посмотрела на Софи прямо в глаза. — Тогда позвольте спросить, чем полезна беременная вампирша? Софи пожала плечами — жест был почти небрежным. — Ты айсберг против Марселя. Кэтрин моргнула. — Простите? — Мы должны прекратить его правление, — продолжила Софи, как будто объясняла ребёнку. — А значит — полностью вернуть Майклсонов в Новый Орлеан. Вернее — Клауса. Он сможет убить Марселя. И все заживут дружно, когда твои дети родятся. Всё просто. Кэтрин закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас застрянут где-то в черепе. — Очень просто, — протянула она саркастически. — Я только что сбежала от Клауса Майклсона, а вы хотите вернуть меня ему в лапы. Браво. Гениальный план. Напомните, сколько у вас дипломов по стратегии? Селеста шагнула ближе, наклонилась так, что их лица оказались почти на одном уровне. — Не вернуть, глупая, — прошипела она. — Лишь немного пошантажировать его семью. Пока наш план не воплотится, никто не собирается тебя отдавать. И отпускать — тоже. Кэтрин посмотрела на неё снизу вверх. Долго. Очень долго. — И кто такой Марсель? — спросила она наконец, позволяя голосу стать абсолютно свободным — без фильтров, без масок. Пока она не могла двигаться, она могла хотя бы говорить. А говорить она умела лучше всех. Агнес ответила — голос ровный, но в нём сквозила старая, въевшаяся ненависть. — Король Французского квартала в Новом Орлеане. Из-за Давины Клэр он держит ведьм в узде. Она чувствует, когда девушки колдуют, и передаёт информацию Марселю. Сидит в своей Эйфелевой башне, как принцесса в замке. Давина — последняя девушка Жатвы, которая ещё жива. Её мечтают убить все ведьмы Нового Орлеана. Марсель убивает тех, кто позволяет себе колдовать. Кэтрин издала протяжное «Оу…» с наигранным сожалением, театрально приложив руку к груди. — Как печально, — протянула она. — Прямо слёзы на глазах. Маленькая ведьмочка-шпионка, большой злой вампир-король, куча обиженных колдуний… — Она посмотрела на Агнес с притворным сочувствием. — А вы, значит, решили, что я — ваш билет на трон? Что я рожу двух маленьких Майклсонов, Клаус прибежит их спасать, прикончит вашего Марселя, и вы все запоёте «Kumbaya» вокруг костра из его костей? Она замолчала. Потом добавила тише, почти шёпотом: — Вы хоть понимаете, что я не хочу детей? Особенно от него? Тишина в склепе стала густой, почти осязаемой. Софи первая нарушила молчание. — Твои желания нас не интересуют. Кэтрин медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у большинства людей холодело в животе. — А зря, — сказала она тихо. — Потому что когда женщина говорит «я не хочу детей от этого мужчины», это не каприз. Это предупреждение. Она откинула голову назад, упёрлась затылком в стену и закрыла глаза. Внутренний монолог взорвался снова — теперь уже не криком, а шёпотом, полным чёрного, ледяного ужаса: Дети. Двое. От него. От того, кто вырезал мою семью. От того, кто заставил меня повеситься. От того, кто трахал меня вчера так, будто хотел сломать меня навсегда… и я позволила ему. Я кончала под ним. Я спала на его груди. А теперь во мне растёт его кровь. Его наследие. Его проклятие. Она открыла глаза. Посмотрела на трёх ведьм. И в этот момент что-то внутри неё сдвинулось. Не страх. Не отчаяние. Ярость. Чистая, древняя, материнская — даже если она сама этого ещё не признавала. — Знаете что? — сказала она, и голос стал низким, почти ласковым. — Вы сделали большую ошибку. Потому что теперь я не просто Кэтрин Пирс. Теперь я Кэтрин Пирс, которая носит в себе двух маленьких монстров от самого страшного монстра мира. И если вы думаете, что сможете использовать меня как пешку… — она медленно улыбнулась, показав клыки, которые уже начали удлиняться, хотя солнце ещё не село. — То я покажу вам, как выглядит настоящая игра. Селеста наклонилась ближе. — Угрожаешь? — Нет, — ответила Кэтрин мягко. — Обещаю. И в этот момент свеча на столе внезапно вспыхнула ярче — неестественно ярко, — и тени на стенах склепа задвигались, словно живые. Ведьмы переглянулись. Кэтрин же просто сидела, прикованная к стене, с цепями на ногах, и улыбалась. Потому что даже в кандалах, даже беременная, даже в ловушке — она всё ещё была Кэтрин Пирс. А Кэтрин Пирс всегда находила выход. Всегда. И пожалуй она права. Майклсоны и правда вернулись в Новый Орлеан. Не по своей воле — по крайней мере, не все из них. Элайджа приехал первым, как всегда, в роли дипломата, разведчика и того, кто пытается удержать брата от превращения города в очередной костёр. Ребекка следовала за ним через пару дней — с багажом из дизайнерских сумок и старых обид, которые она носила с собой, как любимые туфли на каблуках. А потом появился он. Никлаус. Гибрид, чьё имя до сих пор заставляло местных вампиров опускать глаза и ускорять шаг. Он въехал в город не на белом коне, а на чёрном «Range Rover» с тонированными стёклами, из которого доносился запах свежей крови и ярости. Проблемы с семьёй — это было слишком мягко сказано. У Клауса всегда были проблемы с семьёй. Просто теперь эти проблемы приобрели конкретные имена: Марсель Жерар, Давина Клэр и ковен, который осмелился поднять голову после столетий молчания. Всё, что угрожает семье, должно быть устранено моментально. И ему плевать на количество крови. Теперь же ночное время суток. С последнего момента разговора Агнес, Кэтрин, Софи и Селесты минуло четверо суток. Четверо суток, за которые луна успела пройти почти полный цикл, а Кэтрин — превратиться из объекта насмешек в нечто гораздо более опасное. Четверо суток, за которые ведьмы успели понять, что их заложница не сломалась. Она просто ждёт. Как паук в центре паутины, который знает, что муха прилетит сама. Но сейчас речь не о ней. Элайджа Майклсон стоял на углу Бурбон-стрит и Дюмайн, в тени старого балкона с кованым железом, где когда-то висели фонари, а теперь — только туристические вывески и запах перегара. На нём был тёмно-синий костюм, идеально сидящий, как вторая кожа; галстук завязан с той небрежной точностью, которая выдаёт человека, привыкшего выглядеть безупречно даже в три часа ночи. Руки в карманах брюк. Взгляд спокойный. Но внутри него кипело. Он нашёл её. Не Селесту — Сабрину. Никто, кроме Агнес и Софи, не знал её настоящего имени. Даже Марсель, который думал, что контролирует каждый уголок Французского квартала, не подозревал, что женщина, которую он считал мёртвой уже несколько веков, ходит по его улицам, улыбается туристам и точит кинжал в тени. — Не могла бы ты оказать мне честь, — произнёс Элайджа, когда она вышла из тени переулка, — провести экскурсию по Новому Орлеану? Голос его был ровным, благородным, с той интонацией, которая заставляла людей чувствовать себя одновременно польщёнными и приговорёнными. Он слегка наклонил голову — жест вежливости, который скрывал сталь. Сабрина — или Селеста, как она представлялась миру, — остановилась в двух шагах от него. На ней было длинное чёрное платье с глубоким вырезом на спине; кудри рассыпались по плечам, как тёмный шёлк. Она наклонила голову набок — зеркальное отражение его собственного жеста, но в её исполнении это выглядело как насмешка. — Ах, Элайджа, — протянула она, и в голосе её смешались бархат и яд. — Туристы подождут, конечно же. В городе древний вампир, о котором Марсель даже не представляет. С моей стороны отказ будет невежливым. Она улыбнулась — медленно, опасно — и сделала приглашающий жест рукой. Они пошли. Она показала ему почти каждый чёртов домик. Сначала — старый дом на Роял-стрит, где когда-то жили креольские аристократы, а теперь — бар с живой музыкой и ценами, от которых у Элайджи чуть не закружилась голова. Потом — узкий переулок, где в 1919 году она лично заколола одного из первых вампиров Марселя, потому что тот посмел тронуть её младшую сестру. Потом — площадь Джексона, где она остановилась и посмотрела на собор Святого Людовика так, будто видела его впервые. — Самое последнее, что осталось тут от французов, — только название, — сказала она с сарказмом, обводя рукой площадь. — Всё остальное — кровь, джаз и туристы, которые думают, что Новый Орлеан — это милый карнавал с бусами и «Hurricane». Элайджа кивнул — вежливо, без улыбки. — Благодарю. Они продолжили идти. Сабрина вела его медленно, почти лениво, как кошка, которая водит мышь по комнате перед тем, как съесть. Она знала, что он здесь не за экскурсией. Он здесь за ответами. Наконец она остановилась у маленького магазинчика на углу Декатур-стрит — витрина была завалена травами, свечами и старыми книгами по вуду. Она посмотрела на отражение Элайджи в стекле. — Полагаю, с Джейн-Энн поболтать не удалось? — спросила она, отводя взгляд от витрины и поворачивая голову к нему. Элайджа не дрогнул. — Она мертва, — ответил он спокойно. — Должно быть, я ошибся, когда сомневался в твоей правоте. Сабрина хмыкнула. Скрестила руки на груди. — Тогда полагаю, ты должен поболтать с Софи. — Это будет неплохо, — отозвался Элайджа. Он развернулся и ушёл — без лишних слов, без прощания. Просто исчез в толпе, как тень, которая никогда не принадлежала свету. Кладбище Лафайет под лунным светом выглядело как декорация к кошмару. Надгробия накренились, словно пьяные, мох свисал с деревьев, как седые волосы мертвецов. Где-то вдалеке выла сирена — обычная городская музыка. Но здесь, среди склепов, царила тишина, которую нарушает только шорох шагов и дыхание живых. Софи ждала его у входа в один из самых старых склепов — тот, что принадлежал роду Деверо. На ней был простой чёрный плащ, волосы собраны в тугой узел. Глаза красные — не от магии, от слёз, которые она не позволяла себе пролить. — Ты должен понимать, что это не шантаж, — сказала она, когда они вошли внутрь. Элайджа шёл бок о бок с ней, деловым шагом. Даже походка его выглядела богато — уверенная, размеренная, как будто он шёл не по кладбищу, а по бальному залу. — Позволь спросить, о чём я должен знать? — спросил он тихо. Софи промолчала. Молчание длилось недолго. Они вошли в склеп. — У нас есть шанс на сделку, — сказала она, оборачиваясь к нему лицом. — Приведите её. Она кивнула двум другим ведьмам, стоявшим в тени. Те отступили. Элайджа замер. В последний раз он видел Катерину не так давно. Их пути разошлись из-за её обмана — она свернула шею Елене Гилберт, хотя та была без человечности и ей было плевать. Но были и другие причины. Всегда были другие причины. Теперь её вывели. Катерина. На запястьях — цепи. На ногах — те же кандалы, что и четверо суток назад. Она выглядела не как лгунья Пирс, а скорее как бывший человек, который вновь стал вампиршей. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, волосы растрёпаны, но глаза — всё те же. Горящие. Дерзкие. Живые. — Катерина, — сорвалось с его губ — не то в удивлении, не то в изумлении, но скорее в непонимании. — Элайджа, — ответила она. Как всегда — с высоко поднятой головой. Голос чуть хриплый, но твёрдый. Из темноты вышла Селеста. — Катерина Петрова, — произнесла она медленно, с сарказмом, который сочился из каждого слога. — Или же, несколько веков популярная Хюррем-султан, её характерная копия. — Она сделала паузу, улыбнулась уголком губ. — Внутри которой растут две жизни, за которые ответственность должен принести твой брат. — Никлаус, — сказал Элайджа, будто этого и ожидал. Он знал. Рано или поздно частый отдых брата в постели женщин для расслабления понесёт последствия. Но он не ожидал, что этим последствием окажется именно Катерина. — Верно, — теперь заговорила Агнес, выступая из тени. — Мы держали её под своим глазом уже пятеро суток. Дети в её чреве растут быстрее, нежели у обычных беременных женщин. Поэтому определить, что это близнецы, с помощью магии не вызвало трудностей. — Катерина является вампиром уже пять веков, — прервал Элайджа, голос его оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Такой исход событий невозможен. — Ты забываешься, — Селеста вскинула брови. — Твой брат — гибрид. С таким, как он, возможно всё. Так ты выслушаешь нас или будешь дальше отрицать итог? Элайджа лишь слегка кивнул — почти незаметно. Софи заговорила снова, голос её был твёрдым, но в нём дрожала боль. — Катерина забеременела после ночи с твоим братом пять суток назад. Бедняжка решила провести ритуал — до каких дел нам не известно, но наши ведьмы её отыскали и поймали. Что главное. — Вы используете шантаж в сторону Первородного вампира? — спросил Элайджа спокойно. Но Кэтрин уловила ту же твёрдость. Если бы он был Клаусом, то, вероятно, сказал бы: «Как ты смеешь говорить мне ложь?» Или что-то в этом роде. — Я в отчаянии, — ответила Софи твёрже. — Мы все в отчаянии. Моя сестра убита вампирами Марселя. Никто из ведьм Нового Орлеана больше не может жить по его правилам — они смертельны. Никто не хочет умирать. — Тогда что за сделку вы предлагаете? — Элайджа решил не выражать соболезнования. Софи взяла маленькую иголку. Проткнула кожу на пальце. Кэтрин чуть вздрогнула, недовольно прошипев сквозь зубы. — На данный момент Кэтрин связана со мной, — сказала Софи. — До тех пор, пока вы не остановите правление Марселя, в любой момент я и другие ведьмы можем оборвать жизнь двух созданий в её чреве. Так и передай своему брату. Она сказала это так, будто знала на все сто процентов: Элайджа не позволит детям погибнуть. Детям своего брата. От рук ведьм и их магии. Элайджа сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к Кэтрин. — Оставьте нас, — сказал он только два слова, повернув голову, но не полностью. Ведьмы ушли. Теперь в склепе остались только они двое. Кэтрин заговорила первой — в раздражении, но с той же дерзостью, которая всегда была её бронёй. — Они схватили меня. Говорили чушь, что я беременна. Что это близнецы… — Катерина, — перебил Элайджа тихо. Он слегка опустил взгляд вниз — на её живот. Для вампирского слуха стук двух сердец был громче любой ракеты перед запуском в космос. Быстрые, крошечные, но уже живые. — Я верю этим ведьмам, — закончил он. Кэтрин замерла. — Я вампир, — сказала она твёрдо. — Это невозможно. — В нашем мире возможно всё, — раздался голос Софи. Она появилась вновь — облокотившись о стену склепа, скрестив руки на груди. — У тебя есть время до полуночи. Иначе Катерина умрёт, — сказала она без капли сожаления. — Этого не было в условиях нашего договора, — Элайджа обернулся к ней всем телом. — Повторюсь, — ответила Софи. — Я в отчаянии. Молчание Элайджи длилось пять секунд. — Я смогу убедить Никлауса, — произнёс он наконец. И сразу после — с вампирской скоростью — исчез из склепа. Кэтрин осталась одна. Она смотрела в пустоту, туда, где только что стоял Элайджа. Потом медленно опустила взгляд на свой живот. Пять веков она была стерильна — не в медицинском смысле, а в том, что её тело давно научилось не принимать ничего, что могло бы сделать её уязвимой. Ни любви, ни привязанности, ни жизни, которая могла бы вырасти из её собственной плоти. Она была Кэтрин Пирс — беглянка, лгунья, убийца, женщина, которая выжила, потому что никогда не позволяла ничему цепляться за неё. А теперь внутри неё росло нечто, что уже цеплялось. Двое. Близнецы. Его кровь. Его проклятие. Его продолжение. Я не мать, — шептала она себе в темноте. Я убийца. Я беглянка. Я та, кто выживает. А не та, кто рожает. Но сердца бились. Два. Громче и громче с каждым днём. Для вампирского слуха это было как два крошечных барабана, которые играли в её собственной груди. Она не могла их заглушить. Не могла вырвать. Не могла убежать. Она ненавидела их за это. Она ненавидела себя за то, что позволила этому случиться. Она ненавидела Клауса — больше, чем когда-либо. Элайджа появился перед Клаусом так внезапно, что даже гибрид, привыкший к собственной скорости, на долю секунды вздрогнул — не от страха, а от раздражения. Это было как если бы кто-то выключил звук в его голове и тут же включил снова, но уже на максимальной громкости. Никлаус стоял посреди заброшенного двора за особняком на Рампарт-стрит — того самого, который он отобрал у Марселя час назад в качестве «приветственного подарка» городу. В воздухе всё ещё витал запах свежей крови: один из приятелей Марселя — молодой, самоуверенный вампир по имени Эдвард — лежал сейчас в нескольких метрах, схватившись за горло, где Клаус оставил аккуратный, но смертельный укус. Кровь текла медленно, как сироп, и Эдвард хрипел, пытаясь зажать рану, но пальцы уже скользили по собственной коже. Через несколько часов мучительной агонии он умрёт — медленно, зрелищно, как и было обещано. Клаус вытер губы тыльной стороной ладони, не глядя на умирающего. Его глаза — те самые, голубые и безжалостные — были устремлены куда-то в темноту, туда, где город дышал джазом, похотью и страхом. — Лишь выслушай, — произнёс Элайджа, и в его голосе не было ни мольбы, ни угрозы — только та спокойная, почти королевская уверенность, которая всегда бесила Клауса сильнее любого кинжала. Клаус медленно повернул голову. Взгляд его был тяжёлым, как свинец. — Я не хочу слушать эту ложь, — ответил он грубо, твёрдо, с той интонацией, от которой у большинства людей подгибались колени. — Это очередная ловушка ведьм. Кэтрин Пирс просто хочет сделать нам пакость, Элайджа. Не будь глупцом. Он развернулся и пошёл прочь — широкими, хищными шагами, будто весь Новый Орлеан уже принадлежал ему, а этот разговор был мелкой помехой на пути к трону. Но Элайджа был быстрее. Вампирская скорость — вспышка тени, и вот он уже стоит прямо перед братом, преграждая путь. В руке — длинный железный прут, вырванный из ограды соседнего дома. Без предупреждения, без лишних слов — удар. Тяжёлый, точный, прямо в солнечное сплетение. Клаус отлетел назад, врезавшись в кирпичную стену. Кирпич треснул. Гибрид зарычал, но Элайджа не дал ему подняться — второй удар, третий, каждый сопровождался глухим звуком металла о плоть. Кровь брызнула на белую рубашку Элайджи — не его, Клауса. — Если мне понадобится, — произнёс Элайджа, голос его стал жёстче, холоднее, почти чужим, — я буду убеждать тебя в этой правде столетиями. Клаус лежал на асфальте, тяжело дыша, кровь стекала из уголка рта. Он смотрел на брата снизу вверх — не с ненавистью (хотя ненависть там была), а с чем-то гораздо более опасным: с удивлением. — Чего ты добиваешься? — прорычал он сквозь зубы. Элайджа опустил прут. Металл звякнул о камень. — Лишь твоего благоразумия, — ответил он тихо. — Ты должен увидеть Катерину. Клаус молчал долгие секунды. Дольше, чем обычно. В его голове крутились тысячи мыслей, но ни одна из них не хотела оформляться в слова. Он медленно поднялся — сначала на одно колено, потом на ноги. Вытер кровь с губ рукавом. — Только чтобы угомонить твою душу, — процедил он наконец. И пошёл за Элайджей. Явно пребывая в крайнем недовольстве. Склеп на кладбище Лафайет под лунным светом выглядел ещё мрачнее, чем днём. Каменные стены покрылись росой, свечи догорали неровно, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Ведьмы ждали внутри — Софи стояла у алтаря, Агнес сидела на краю саркофага, Селеста расхаживала вдоль стены, как тигрица в клетке. Дверь скрипнула. Клаус вошёл первым. — Где она? — спросил он, не тратя времени на приветствия. Голос его был низким, опасным — тем самым, от которого у людей подгибались колени, а у вампиров — инстинктивно сжимались клыки. Софи только кивнула. Две молодые ведьмы — безымянные, молчаливые — шагнули в боковой проход и вывели Кэтрин. Она выглядела… иначе. Цепи на запястьях и лодыжках звякнули, когда она сделала шаг вперёд. Волосы растрёпаны, майка порвана на плече, джинсы в пятнах грязи и собственной крови. Но глаза — всё те же. Горящие, дерзкие, полные презрения ко всему миру, включая того, кто стоял сейчас перед ней. Элайджа ступил чуть вперёд, опережая Клауса, встав недалеко от Кэтрин — не для того, чтобы защитить её от ведьм, а чтобы защитить ведьм от него. В ярости Никлаус был способен на всё — и Элайджа знал это лучше всех. — Прислушайся, — произнёс Элайджа, не отводя взгляда от брата. Клаус замер. Он прислушался. Два сердца. Маленькие, быстрые, но уже сильные. Они бились в унисон с её собственным — громче любого барабана, громче любого крика в ночи. Для вампирского слуха это было как взрыв. Клаус медленно поднял глаза на Кэтрин. Потом перевёл взгляд на ведьм. Потом снова на неё. Молчание длилось долго. Слишком долго. — Это ложь, — сказал он наконец. Голос его был тихим. Слишком тихим. Он прошёлся взглядом по всем присутствующим — медленно, оценивающе, как хищник, который выбирает, кого убить первым. — Вы все лжёте! — рявкнул он вдруг так, что Кэтрин невольно вздрогнула. Элайджа мгновенно заслонил её собой, встав лицом к Клаусу. — Никлаус, — произнёс он твёрдо. — Она лгунья, — прорычал Клаус, указывая на Кэтрин. — Всегда была. Всегда будет. — Это твоя кровь, — сказала Софи спокойно. Клаус перевёл взгляд на неё. Сделал шаг вперёд. — Ты… — начал он, голос понизился до рычания. — Как ты смеешь приказывать… — Новый Орлеан — твой город, — перебила Софи, не дрогнув. — Ведьмы готовы… — Мне плевать на то, на что готовы эти ведьмы! — взревел Клаус. — Убейте её! Элайджа шагнул вперёд. — Никлаус! — Мне плевать на Катерину Петрову! — Клаус повернул голову к брату. Глаза его горели. — Пусть убивают. Мне нет дела до неё и этих двух существ. Он развернулся и вышел. Просто вышел. Дверь склепа хлопнула за ним с такой силой, что одна из свечей погасла. Элайджа смотрел ему вслед несколько секунд. Потом обернулся к Софи. — Дай мне ещё время, — сказал он тихо. Агнес шагнула вперёд. — Уже полночь. Время истекло. Софи не повернула голову. Она смотрела на Элайджу. — Нет, — произнесла она. — Мы подождём. Я верю. Элайджа только кивнул и ушёл. Дверь склепа закрылась за ним с тяжёлым, почти театральным стуком — словно сам камень решил поставить точку в этом разговоре. Внутри остались только ведьмы, запах ладана, сырость и Кэтрин Пирс, прикованная к стене, как трофей, который ещё не решили, выставлять в музее или сжечь. Агнес сделала шаг ближе к Софи. Её ботинки скрипнули по рассыпанному пеплу, и этот звук прозвучал громче, чем должен был. — В наши планы не входило это, — сказала она тихо, но с такой интонацией, будто каждое слово было обвинением. Софи стояла неподвижно, глядя туда, где только что исчез Элайджа. Её пальцы всё ещё были сжаты в кулак — игла, которой она уколола себя, лежала на каменном выступе рядом, маленькая, блестящая, как капля свежей крови. — Теперь входит, — ответила она, и голос её был грубее, чем обычно. — Мы должны сделать всё, чтобы положить Марселю конец. Это наш единственный шанс, который я не хочу упускать. Она наконец повернулась к Агнес. В глазах её не было ни капли сомнения — только усталость и та самая стальная решимость, которая появляется у людей, потерявших слишком много, чтобы позволить себе ещё одну потерю. — Ты видела, как он смотрел на неё, — продолжила Софи, понижая голос до шёпота. — Никлаус Майклсон. Ты видела, как он замер, когда услышал эти два сердца. Он может сколько угодно рычать, сколько угодно угрожать, сколько угодно ломать мебель — но он услышал. И он не смог уйти, не услышав ещё раз. Агнес сжала губы в тонкую линию. — А если он решит, что проще убить её, чем играть по нашим правилам? Софи коротко, почти беззвучно рассмеялась — смех вышел горьким, как пепел. — Тогда мы убьём её сами. И он узнает, что значит потерять то, что он даже не успел захотеть. Кэтрин, всё это время молчавшая, вдруг издала короткий, хриплый смешок. Звук был таким неожиданным, что обе ведьмы одновременно повернули головы. Она сидела, прислонившись спиной к холодному камню, колени подтянуты к груди насколько позволяла цепь. Волосы падали на лицо, но глаза — ясные, злые, живые — смотрели прямо на них. — Вы такие милые, когда строите планы на мою смерть, — сказала она медленно, растягивая слова, как кошка, которая точит когти о бархат. — Прямо семейный вечер у камина. Только вместо камина — склеп, вместо какао — моя кровь, а вместо сказок на ночь — угрозы моим нерождённым детям, которых я, между прочим, всё ещё не хочу. Она наклонила голову набок, и цепь тихо звякнула. — Знаете, что самое смешное? — продолжила она, и в голосе её появилась та самая ядовитая ирония, которая всегда была её последним оружием. — Вы думаете, что держите меня в заложниках. А на самом деле вы держите в заложниках две крошечные ошибки Клауса Майклсона. И поверьте мне, девочки, — она усмехнулась, показав клыки, — когда он наконец решит, что эти ошибки ему не нужны… он не будет торговаться. Он просто придёт и заберёт всё. Включая ваши головы. Софи сделала шаг к ней. — Ты боишься, Кэтрин? Кэтрин посмотрела на неё снизу вверх — долго, внимательно, почти с любопытством. — Боюсь? — переспросила она тихо. — Нет. Я не боюсь. Я в ярости. Потому что пятьсот лет я бежала от него. Пятьсот лет я строила свою жизнь так, чтобы никогда, никогда не быть связанной с ним ничем, кроме ненависти. А теперь… — она медленно положила ладонь на живот, и этот жест был таким чужим для неё самой, что она едва не отдёрнула руку. — Теперь во мне две маленькие бомбы с часовым механизмом. И таймер уже тикает. Она замолчала. Потом добавила почти шёпотом, но так, чтобы её услышали: — И я их не хочу. Никогда не хотела. Ни его. Ни их. Агнес фыркнула. — Тогда почему ты не попросила нас оборвать это прямо сейчас? Кэтрин подняла взгляд — и в нём не было ни капли слабости. — Потому что я не самоубийца, — ответила она спокойно. — А вы — единственные, кто сейчас может меня убить. И я собираюсь использовать это. Использовать вас. Использовать их. Использовать всё, что у меня есть, чтобы выбраться отсюда живой. И если для этого мне придётся притвориться, что мне не всё равно… — она пожала плечами, насколько позволяли цепи. — Что ж. Я притворялась и похуже. Софи смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула. — У тебя есть время до полуночи завтра, — сказала она. — Элайджа обещал убедить брата. Если он не вернётся… мы сделаем то, что должны. Кэтрин улыбнулась — медленно, опасно. — Тогда молитесь, чтобы он вернулся, — ответила она тихо. — Потому что если он не вернётся… я найду способ выбраться. И тогда я вернусь за вами. За всеми вами. И поверьте, девочки, — она наклонилась чуть вперёд, насколько позволяла цепь, — я умею держать обиды. Склеп ответил тишиной. Только где-то вдалеке, за стенами, Новый Орлеан продолжал жить своей ночной жизнью — джаз, смех, запах бурбона и крови. А здесь, в каменном мешке, время тянулось медленно, как яд по венам. Тем временем на улицах Французского квартала Элайджа нашёл Клауса. Тот стоял у перил балкона над Бурбон-стрит, глядя вниз на толпу туристов, которые ничего не подозревали о том, что над ними стоит тысячелетний гибрид, способный превратить их весёлую ночь в бойню за секунды. Клаус не обернулся, когда Элайджа появился рядом. Он просто знал. — Я не хочу говорить о ней! — рявкнул он, не глядя на брата. Элайджа остановился в шаге от него. Руки в карманах пальто. Взгляд спокойный, но внутри — буря. — Это твои дети, — сказал он тихо, но твёрдо. Клаус резко повернулся. Глаза его горели жёлтым — признак того, что волк внутри уже рвётся наружу. — Это ложь! — прорычал он. — Очередная ловушка! Кэтрин Пирс не может быть беременна! Она вампир! Она лгунья! Она… — Никлаус, — перебил Элайджа, и в голосе его появилась та редкая твёрдость, которую Клаус слышал только в самые тяжёлые моменты их общей истории. Клаус замолчал. Элайджа сделал шаг ближе. Медленно поднял руку — не угрожающе, а как человек, который хочет, чтобы его услышали. — Я слышал их сердца, — сказал он тихо. — Два. Быстрых. Живых. Это твоя кровь, брат. Твоя. Клаус смотрел на него долго. Секунды растянулись в вечность. Потом он отвернулся, сжал перила так, что металл заскрипел. — Мне плевать, — произнёс он наконец. Голос был низким, почти мёртвым. — Пусть убивают. Мне нет дела до неё. И до этих… созданий. Элайджа не дрогнул. — Это твоя надежда, — сказал он тихо. Клаус замер. Слово «надежда» повисло между ними, как дым от костра. — Твоя надежда, — повторил Элайджа, и в этот раз в голосе его была не просто твёрдость — была боль. — На искупление. На будущее. На наследие. На то, чтобы ты наконец перестал быть один. Клаус молчал. Долго. Потом он медленно повернул голову и посмотрел на брата. В глазах его было всё: ярость, страх, неверие, ненависть, тоска — и что-то ещё. Что-то, чему он не хотел давать имени. — Я не хочу детей, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Особенно от неё. Элайджа кивнул — медленно, печально. — Я знаю, — ответил он. — Но они уже есть. И теперь ты должен решить, кем ты станешь для них. Монстром, который их уничтожит… или отцом, который хотя бы попробует их защитить. Клаус отвернулся. Посмотрел вниз, на толпу. — У меня есть время до полуночи, — сказал Элайджа. — Софи дала мне срок. Если я не вернусь с твоим ответом… — Тогда пусть убивают, — перебил Клаус грубо. — Мне всё равно. Но голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть. Элайджа услышал это. И не стал давить. Он просто стоял рядом — молча, как всегда стоял рядом, когда Клаус рушил всё вокруг себя.