Arietta ' The little lion

Клаус ходил туда-сюда по гостиной особняка на Рампарт-стрит, шаги его были тяжёлыми, как будто каждый из них вбивал гвоздь в пол, который и без того трещал под весом вековой мебели и ещё более вековых обид. Свет от люстры падал на его лицо неровными бликами — половина в тени, половина в золоте, как всегда, когда он пытался выглядеть собранным, но внутри уже пылал костёр. — Катерина у них в плену, — произнёс он, не глядя ни на кого, словно разговаривал со стенами. — Марселус держит своих вампиров в напряжении, якобы мы — опасность. Ребекка стояла у камина, наливая себе очередную порцию бурбона в тяжёлый хрустальный стакан. Жидкость плескалась, отражая огонь, и на мгновение показалось, что в стакане не алкоголь, а кровь. Она сделала глоток, поморщилась от горечи — или от воспоминаний, кто разберёт. — Если бы я была на месте Марселя, то уехала бы в Африку подальше, — сказала она, ставя стакан на каминную полку с лёгким стуком. — Хотя… Она не договорила. Взгляд её скользнул по комнате — по старым портретам, по потемневшему от времени дереву панелей, по брату, который всё ещё мерил шагами ковёр, как зверь в клетке. Ребекка знала этот взгляд. Знала, что сейчас он не видит ничего, кроме собственной ярости. И всё же не удержалась. — Сейчас наша задача заключается не в Марселе, — вмешался Элайджа. Он стоял у окна, держа в руках белый платок — тот самый, которым только что вытер кровь со своих пальцев. Служанка, которую они наняли недавно, имела слишком вкусную кровь в сонной артерии, и Элайджа, как всегда, был аккуратен: ни капли на манжетах, ни пятнышка на воротнике. Он сложил платок пополам, потом ещё раз, движения точные, почти медитативные. — В Марселе! — Клаус резко остановился в центре комнаты, развернулся на каблуках. Голос его был как удар хлыста. — Он не знает, где мы сейчас. Думает — в очередном отеле, который он сам порекомендовал! Якобы мы снова друзья, но Элайджа… — Он выставил указательный палец, сделал паузу, словно давая словам осесть в воздухе. — Он не знает, что мы уже здесь. И что я уже начал. Элайджа сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Наша задача защитить Катерину, Никлаус. Клаус резко вскинул голову. Глаза его вспыхнули жёлтым — коротко, как молния в грозовой туче. — Мне нет дела до Пирс! — рявкнул он, разведя руки так, будто хотел разорвать сам воздух. Ребекка наклонила голову набок, вскинула брови с той самой саркастической улыбкой, которая всегда выводила Клауса из себя. — Зато есть дело до мини-Майклсонов в её животе, — сказала она сладко. — Не обманывай себя, Ник. Клаус повернулся к ней всем телом. Глаза сузились. — Майклсонов с кровью Петровой! — прорычал он, повышая голос в два раза. — Смешанной! Испорченной! Ребекка вскочила с кресла. Шаги её были быстрыми, почти танцующими — она подошла вплотную, остановилась в полуметре от брата. Голос понизился до опасного шёпота. — Петровой и твоей кровью! — Она ткнула пальцем ему в грудь, не касаясь, но так близко, что Клаус невольно напрягся. — Если ты хоть пальцем тронешь Катерину — поверь, Марсель будет наименьшей из твоих проблем. Клаус молчал. Дыхание его стало тяжёлым, неровным. Ребекка видела, как напряглись его скулы, как пальцы сжались в кулаки. Если бы под рукой оказался клинок — белого дуба или любой другой — она знала: он бы пустил его в ход прямо сейчас. Без раздумий. Без сожалений. Элайджа шагнул между ними, мягко, но твёрдо отведя Ребекку назад рукой. — Сейчас нет времени для семейных разногласий, — сказал он спокойно, но в голосе его была сталь. — Сестра, будь добра, оставь нас. Ребекка посмотрела на него — долго, оценивающе. Потом фыркнула. — Эти разговоры касаются не только мужчин, Элайджа. Она развернулась, взяла свой стакан с камина и вышла, оставив за собой запах бурбона и невысказанной ярости. Дверь хлопнула — не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по коридорам. Элайджа повернулся к Клаусу. — Это вопрос безопасности двух надежд нашей семьи, которые на данный момент находятся в склепе под присмотром Софи и её ведьм. Ведьм, которые способны сотворить что угодно. — Он сделал паузу, глядя брату прямо в глаза. — Итак, мы можем продолжать выяснять отношения либо придумать чёткий план, как обезопасить близнецов от ведьм и вампиров Марселя. Наш противник не глупец. Клаус усмехнулся — коротко, зло. — Марсель нам не противник. Элайджа чуть приподнял бровь. — Считая твою логику, Ник, он нам розовая Барби? — Ребекка крикнула это из коридора, не входя обратно, но достаточно громко, чтобы её услышали. Клаус стиснул зубы. — Оставим это на потом, Ребекка, — отозвался Элайджа, не отводя взгляда от брата. — Никлаус. Клаус резко выдохнул. — Хорошо. Пусть будет Катерина, — сказал он раздражённо, будто само имя жгло ему язык. — Но для начала я преподаю очередной урок вампирам Марселя. Что не стоит лезть к разъярённому гибриду, когда он желает вернуть свою власть. Он развернулся и вышел. Дверь осталась открытой. Элайджа смотрел ему вслед. Потом медленно закрыл её — без звука. В комнате повисла тишина. Только тиканье старинных часов на каминной полке и далёкий гул джаза с Бурбон-стрит. Ребекка вернулась через пять минут — уже без стакана. Она остановилась в дверях, скрестив руки. — Он ушёл убивать? — спросила она без эмоций. — Да, — ответил Элайджа. — И ты его отпустил. — Я не могу его удержать, когда он в таком состоянии. Но я могу дать ему цель. Ребекка подошла ближе. — А если его цель — Катерина? Элайджа повернулся к сестре. — Тогда мы вмешаемся. Она посмотрела на него долго. — Ты действительно веришь, что он защитит её? — Нет, — ответил Элайджа тихо. — Но я верю, что он не позволит никому другому уничтожить то, что принадлежит ему. Ребекка фыркнула. — Обладание и защита — разные вещи, Элайджа. — Знаю, — сказал он. — Но для Никлауса они всегда были одним и тем же. Она отвернулась к окну, глядя на огни города. — Тогда нам лучше поспешить. Потому что если он решит, что близнецы — угроза… он уничтожит всё. Включая нас. Элайджа подошёл к ней. Положил руку на плечо — лёгким, почти неощутимым жестом. — Мы не позволим этому случиться. Ребекка не ответила. Только сжала губы. — И как поживает моя художница? — Марсель поднялся по скрипучей деревянной лестнице на чердак церкви Святой Анны и прикрыл за собой тяжёлую дверь, обернувшись к Давине с той самой широкой, почти мальчишеской улыбкой, которая всегда появлялась у него только при виде неё. Давина оторвалась от холста, кисть замерла в воздухе, капля синей краски сорвалась и упала на пол. Она подбежала к нему босиком, бросив кисть прямо на палитру, и обняла его так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку. Марсель издал тихий смешок, обхватил её одной рукой за талию, а другой ласково провёл по спине, чувствуя, как она дрожит — не от холода, а от облегчения. — Марсель! — выдохнула она, уткнувшись лицом ему в грудь. Запах его кожи — кожа, бурбон и лёгкий металлический привкус крови — был для неё самым безопасным запахом в мире. — Ты пришёл… Он отпустил её через несколько секунд, но не полностью — оставил ладони на её плечах, заглянул в глаза. В них всё ещё плескался страх, хотя она старалась улыбаться. — Какие новости? — спросил он, проходя глубже в комнату. Его взгляд скользнул по холстам, разбросанным по полу и стенам. На одном — два волка с красными глазами, на другом — сова, на третьем — размытые силуэты, будто кто-то пытался нарисовать тени, которые не хотели стоять на месте. — Ведьмы не шалят? — добавил он с лёгким сарказмом, проводя пальцем по краю одного из холстов. Давина пожала плечами, наклонила голову набок и чуть улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Пока что всё тихо, — ответила она, глядя вниз на свои руки, испачканные краской. Потом снова подняла взгляд на него. — Но… Марсель сразу заметил эту паузу. Он остановился, повернулся к ней полностью. — Но? — повторил он, и в голосе уже не было шутки. Давина слегка нахмурилась, кусая нижнюю губу. — Что-то не так, — сказала она тихо. — Я чувствую магию. Но я не могу понять её источник. Откуда столько силы… я… — она покачала головой, будто пытаясь стряхнуть невидимую паутину. Марсель сделал пару шагов ближе, внимательно глядя на неё. — Были видения? — спросил он прямо, без лишних слов. Давина кивнула. — Да. Но там только волки… два волка с кроваво-красными глазами, которые смотрят будто в душу. Разные животные… филин или сова… у всех глаза красные… — её голос дрогнул, она нервно сжала пальцы. Марсель подошёл вплотную, положил ладони ей на плечи — тёплые, тяжёлые, успокаивающие. — Эй, эй, — сказал он мягко. — Мы всё узнаем. Мои вампиры всё выяснят, даю слово. Давина только кивнула, но в глазах осталась тревога. — Я попытаюсь увидеть что-то ещё, выяснить, откуда эта магия, но… она причиняет боль. Я не сплю уже двое суток, Марсель, — призналась она наконец. — Что? — Марсель нахмурился сильнее. — Почему ты мне сразу не сказала? — Я не могла! — она сделала шаг ближе, голос чуть повысился. — Я должна была обдумать. — Давина, — Марсель перебил её, но уже мягче, почти нежно. — Мы всегда говорим друг другу правду, помнишь? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я доверяю тебе. Она кивнула, чуть улыбнулась. — Я помню. — Тогда давай договоримся — никаких секретов больше. Я скоро вернусь. Он поцеловал её в макушку и ушёл, закрыв за собой дверь тихо, почти бесшумно. Как только дверь щёлкнула, Давина отошла глубже в чердак, к маленькому сундуку в углу. Там лежал клубок ниток для вязания — старый, потрёпанный. Она посмотрела на него долго, но не взяла. Покачала головой и закрыла сундук. Слишком много силы после Жатвы. Слишком опасно колдовать сейчас. Марсель спустился вниз и сразу направился в свой особняк. В большом зале уже ждали несколько его вампиров — молчаливые, напряжённые. — Проверьте участки рядом с кладбищем Лафайет, — сказал он тихо, но твёрдо. — И проследите за Майклсонами. Мне не нужны проблемы с их семейкой. Вампиры кивнули и исчезли в ночи. А в склепе на кладбище Лафайет время тянулось медленно, как густой сироп. Кэтрин сидела на холодном каменном полу, цепи на ногах уже не звенели — она научилась двигаться бесшумно. Агнес стояла у стола, перебирая сухие травы. Запах полыни и вербены заполнял всё пространство. — Посмотрите только, — сказала Кэтрин с лёгкой усмешкой, единственное развлечение, которое у неё осталось. — Наша ведьмочка скучает. Агнес даже не обернулась. Она продолжала сортировать пучки трав, пальцы двигались методично, почти механически. — Лучше бы ты молчала, Катерина, — ответила она наконец со вздохом. — В данный момент твою судьбу решаю я и клан. Кэтрин вскинула брови. — С чего это ты? Агнес чуть повернула голову, но взгляда не подняла. — Я одна из старейшин. Все решения принимаются с моего согласия. — Значит, главная старуха, — Кэтрин фыркнула. — Подумать только, я в клубе неудачников. Агнес задержала взгляд на ней на секунду, но промолчала. Потом просто вышла из склепа, оставив Кэтрин одну. Дверь закрылась с тяжёлым стуком. Прошли одни сутки. Кэтрин сидела в тишине, глядя на догорающую свечу. Она уже почти поверила, что Элайджа оставил её здесь — на съедение голодным волкам. — Видимо, ты, Элайджа, решил оставить меня на съедение… — пробормотала она тихо. — Как ты угадала? — раздался голос Селесты. Она вошла в склеп вместе с Агнес. Без Софи. Только они двое. Селеста сложила ладони вместе и улыбнулась — медленно, сладко. — И что же дальше будете делать со своим подопытным кроликом? — спросила Кэтрин без усмешки, с тем самым высокомерным выражением лица, которое она носила веками. Селеста опустилась на корточки перед Кэтрин, посмотрела на её живот. — Убьём твоих детей, — сказала она спокойно. Лицо Кэтрин изменилось. Страх — чистый, холодный — мелькнул в глазах. — Зачем вам это? Тогда не будет никакой пользы! Мои дети — ваш шанс свергнуть Марселя, — выпалила она, дёрнувшись в цепях. Агнес возилась с кинжалом у стола. — Мы свергнем Марселя, — ответила она. — Сила твоих детей после их смерти перейдёт в этот кинжал по моей воле. Тогда появится оружие против Марселя сильнее любого яда гибрида. Ты тоже умрёшь. Кэтрин начала биться в цепях сильнее, металл врезался в кожу лодыжек, оставляя красные полосы, которые тут же начинали затягиваться — медленно, неохотно, как будто даже её собственная вампирская природа уже устала от этой бесконечной игры в выживание. Цепи звенели, отражая тусклый свет единственной свечи, и звук этот был похож на насмешку — жалкий, металлический смех над женщиной, которая пять веков заставляла других дрожать от одного своего имени. — Вы заключили сделку с Элайджей! — крикнула она, голос сорвался на хрип, но ярость в нём осталась острой, как лезвие. — Софи… — Софи ничего не значит, — отрезала Селеста, вставая с корточек одним плавным движением. Её кудри качнулись, как тёмные змеи, и в глазах мелькнуло что-то холодное, почти торжествующее. — Её мнение тут не учитывается. Кэтрин покачала головой, и на губах её появилась еле заметная ухмылка — та самая, от которой у многих за пять столетий начинали холодеть пальцы. — Она ваша подруга, ведьма! — У всех подруг есть исключения в дружбе, — ответила Агнес, выпрямляясь. Её голос был ровным, но в нём сквозила усталость старой женщины, которая слишком долго ждала момента, когда сможет наконец-то отомстить. Она не смотрела на Кэтрин — только на кинжал в своей руке, проверяя лезвие большим пальцем. Кровь капнула — её собственная, но она даже не моргнула. — Что ты делаешь… — Кэтрин забеспокоилась по-настоящему. Голос дрогнул — не от страха за себя, а от внезапного, почти болезненного осознания, что это может быть конец не только для неё, но и для того, что она носит внутри. Она дёрнулась в цепях ещё яростнее, металл впился глубже, кровь потекла по щиколоткам, но раны уже затягивались. — Держи её руку! — приказала Агнес. Селеста подняла ладонь — воздух в склепе сгустился, будто кто-то выкачал из него весь кислород. Магия ударила Кэтрин в грудь, прижимая её к стене с такой силой, что камень за спиной треснул. Кэтрин закричала — коротко, надрывно, но в крике этом не было мольбы, только ярость. — Нет! Отпустите! Я вас выпотрошу, отпустите, твари! Агнес подошла ближе. Движения её были медленными, почти ритуальными. Она схватила руку Кэтрин — холодные пальцы старой ведьмы сомкнулись на запястье, как тиски. Лезвие кинжала сверкнуло в свете свечи — и вошло в вену резко, точно. Кровь хлынула тёмной струёй, стекая по предплечью, капая на пол. — Sanguis matris, vita natorum,   Audite vocem meam.   In utero latent, in corde ardent,   Sed flamma eorum nunc extinguetur. Голос Агнес был низким, монотонным, но каждое слово падало в пространство склепа, как камень в стоячую воду — круги расходились, воздух дрожал. Кэтрин вскрикнула от боли — острой, жгучей, будто лезвие не просто резало кожу, а выжигало что-то глубже, в самой сути её существа. Агнес продолжала читать, растирая кровь Кэтрин по лезвию кинжала большим пальцем. Металл начал светиться тусклым красным — не ярким, а тяжёлым, как запёкшаяся кровь. — Per vulnus hoc, per cruorem hunc,   Traho vim, traho animam.   Duo corda, duo fata,   In ferrum meum transeunte. Кровь текла, но рана начала затягиваться быстрее, чем обычно — края кожи срастались прямо на глазах, будто тело Кэтрин отказывалось подчиняться заклинанию. — Она сопротивляется, — недовольно сказала Селеста, хмурясь. Её ладонь всё ещё была вытянута вперёд, магия дрожала в воздухе, как натянутая струна. Элайджа стоял в дверях склепа, силуэт его в лунном свете казался вырезанным из чёрного бархата — неподвижный, но полный той самой спокойной, почти царственной угрозы, которую он умел носить как дорогой костюм. Пламя единственной уцелевшей свечи метнулось, когда сквозняк от открытой двери лизнул стены, и тени ведьм вытянулись, словно пытаясь дотянуться до него. — Потому что её дети защищают её, — произнёс он тихо, но каждое слово падало в пространство склепа, как камень в стоячую воду, заставляя рябь расходиться по всем присутствующим. Кэтрин, прижатая магией Селесты к холодному камню, дёрнулась — не от боли, а от внезапного облегчения, которое она ненавидела в себе ещё больше, чем цепи. Её глаза, расширенные от напряжения, нашли его взгляд. На долю секунды в них мелькнуло что-то человеческое — благодарность, которую она тут же задавила привычной злостью. — Элайджа… — выдохнула она, и голос сорвался на хрип, потому что силы уходили быстрее, чем она успевала их собирать. Селеста обернулась резко, кудри хлестнули по воздуху, как плети. — Элайджа, — повторила она его имя, но уже с другим оттенком — смесь удивления и раздражения, будто он испортил тщательно отрепетированный спектакль. В этот момент Кэтрин, воспользовавшись секундным замешательством, собрала остатки сил. Резкий рывок — цепь на правой руке натянулась, вербена обожгла кожу, но она не остановилась. Локоть врезался в челюсть Агнес с такой силой, что старейшина отшатнулась, кинжал выпал из её пальцев и звякнул о камень. Кэтрин тут же перекинула цепь через шею Селесты, как лассо, рванула на себя и с размаху ударила её головой о стену. Раздался глухой удар, Селеста осела, но магия не отпустила — только ослабла. Элайджа уже двигался. Вампирская скорость превратила его в размытую тень. Он оказался рядом с Кэтрин за долю секунды. Пальцы сомкнулись на цепях — вербена зашипела на коже, но он даже не поморщился. Одним движением сорвал их, металл разлетелся по полу осколками. Кэтрин пошатнулась, ноги подкосились, и Элайджа подхватил её на руки — бережно, но без лишней нежности, как человек, который привык носить раненых, но не привык жалеть. В следующую секунду воздух в склепе сгустился. Клаус появился следом — не вошёл, а ворвался, как буря. Дверь не выдержала — петли вырвало из стены. Агнес даже не успела поднять руку для заклинания. Его кулак врезался ей в грудь, и она отлетела в дальний угол склепа, ударившись о каменный саркофаг так, что трещина прошла по крышке, как молния. Кэтрин едва успела понять, что происходит. — Как ты смеешь! — прорычал Клаус, наклоняясь над Агнес. Он схватил её за плечи и с хрустом сломал обе руки — медленно, наслаждаясь звуком. Агнес закричала — коротко, надрывно, но Клаус уже держал её за горло, поднимая над полом. Кровь текла из её рта, капала на его ботинки. — Вы не можете… — прохрипела она, пытаясь вырваться. Клаус сжал пальцы сильнее. — Оставь, брат, — сказал Элайджа твёрдо, глядя на Клауса поверх головы Кэтрин, которую всё ещё держал на руках. Клаус замер. Взгляд его метнулся к Элайдже — раздражение, почти ненависть, но он отпустил. Агнес рухнула на колени, кашляя кровью. — Я в состоянии стоять сама, — буркнула Кэтрин недовольно, пытаясь сползти с рук Элайджи. — Я сам расправлюсь с ней, — ответил Элайджа спокойно, но в голосе его была сталь. Клаус посмотрел на брата ещё секунду — с тем самым взглядом, который говорил: «Ты снова меня останавливаешь». Потом перевёл глаза на Кэтрин. Подошёл ближе. — Я понесу. И это не подлежит обсуждению, Катерина, — произнёс он, подхватывая её на руки одним движением. Она закатила глаза, но сопротивляться не стала — сил не хватило даже на саркастический комментарий. — Будь жесток, брат, — бросил Клаус напоследок, последний раз взглянув на Элайджу, и исчез с Кэтрин в ночи с вампирской скоростью. Элайджа остался один. Он повернулся к Агнес. Она кашляла, корчилась от боли в сломанных руках, кровь текла изо рта на подбородок. Глаза её были полны ужаса — не перед смертью, а перед тем, что она видела в лице Элайджи. Элайджа подошёл с помощью вампирской скорости — не спеша, но неотвратимо. — Наша сделка разорвана, — произнёс он тихо. Его рука вошла ей в грудь — медленно, почти церемонно. Пальцы сомкнулись на сердце. Агнес дёрнулась, глаза расширились от ещё большей боли. Он сжал сильнее — не для того, чтобы убить быстро, а чтобы она почувствовала каждую секунду. Потом резко выдернул руку. Замахнулся. Голова Агнес отделилась от плеч и покатилась по полу склепа, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло. Элайджа вытер руку белым платком — аккуратно, методично, как всегда делал после грязной работы. Платок упал на пол — белый с алыми пятнами. Он вышел в ночь. Новый Орлеан продолжал дышать — джаз с Бурбон-стрит, смех туристов, запах бурбона и крови. Но теперь в этом дыхании появился новый ритм — ритм надвигающейся войны. Клаус нёс Кэтрин через темные закаулки Французского квартала. Ветер хлестал по лицу, город внизу казался размытым пятном огней. Она молчала — не потому что не хотела говорить, а потому что сил хватало только на то, чтобы дышать. Он держал её крепко, но не нежно — как человек, который несёт груз, от которого хотел бы избавиться, но не может. Они вошли в плантацию на Рампарт-стрит. Клаус опустил её на ноги, но не отпустил — придержал за талию, пока она не нашла равновесие. — Ты в порядке? — спросил он, и в голосе его не было заботы — только раздражение. Кэтрин оттолкнула его руку. — Я была в порядке пятьсот лет, пока не встретила тебя, — ответила она хрипло. — Так что не притворяйся, что тебе не всё равно. Клаус усмехнулся — коротко, зло. — Мне не всё равно, потому что теперь ты носишь мою кровь. И если ведьмы посмеют тронуть её снова — я сожгу весь их ковен дотла. Кэтрин посмотрела на него долго. — А если я скажу, что сама хочу избавиться от этой крови? — спросила она тихо. Клаус замер. — Тогда ты умрёшь вместе с ней, — ответил он спокойно. — Потому что я не позволю. Она фыркнула. — Романтика, Никлаус. Просто слёзы на глазах. Он не ответил. Только развернулся и вошёл глубже в дом. Ребекка ждала внутри — стояла у камина, держа в руке стакан бурбона. — Ну что, герои вернулись? — спросила она саркастически. — Или ты опять принёс домой ещё одну проблему, Ник? Клаус прошёл мимо неё, не глядя. — Заткнись, Ребекка. Элайджа вошёл следом. На его рубашке всё ещё были пятна крови Агнес. — Агнес мертва, — сказал он спокойно. — Сделка разорвана. Ведьмы теперь наши враги официально. Ребекка поставила стакан на каминную полку. — Превосходно. Ещё один ковен, который хочет нашей смерти. Как будто нам Марселя мало. Клаус остановился у окна, глядя на город. — Пусть приходят, — сказал он тихо. — Я устал бегать. Элайджа подошёл ближе. — Это не бегство, Никлаус. Это война. И теперь она касается не только нас. Клаус повернулся к нему. — Тогда пусть будет война, — ответил он. — Но на этот раз я не буду сдерживаться. Ребекка фыркнула. — Ты никогда и не сдерживался, Ник. Просто теперь у тебя есть оправдание. Он посмотрел на неё — долго, тяжело. — У меня есть причина, — сказал он наконец. — И это хуже. В склепе Лафайет Селеста стояла над телом Агнес. Кровь всё ещё текла по камню. Она опустилась на колени, провела пальцами по луже, поднесла к губам. — Они заплатят, — прошептала она. — Все.