Arietta ' The little lion

Если до этого Катерина Петрова сидела в цепях у Селесты, Софи и этой старухи Агнес, которая к счастью теперь мертва (и поделом — Элайджа хоть и джентльмен, но когда надо, умеет быть убедительным), то теперь она пребывала в весёлой компании под названием «Семейка Майклсонов». Особняк на Рампарт-стрит, который Майклсоны выбрали для своего временного убежища, был настоящим произведением архитектурного искусства — трёхэтажный особняк в колониальном стиле с белоснежными колоннами, широкими верандами и окнами от пола до потолка, за которыми открывался вид на идеально подстриженные газоны и вековые дубы, увитые испанским мхом. Внутри — паркет из тёмного дерева, хрустальные люстры, антикварная мебель, мраморные камины и картины, которые стоили больше, чем некоторые особняки в этом городе. Никаких облупившихся стен, никакой дешёвой краски — только роскошь, только шик, только то, к чему Майклсоны привыкли за свою тысячелетнюю жизнь. Кэтрин сидела в гостиной — огромной комнате с высокими потолками, где даже эхо звучало аристократично — и чувствовала себя чучелом в музее. На ней были чёрные узкие джинсы, облегающий топ с кружевной отделкой и тонкий серебряный кулон на шее — вещи, которые Ребекка «одолжила» ей, потому что после побега из склепа собственная одежда Кэтрин напоминала ветошь, в которой даже бомжи постеснялись бы появляться. Волосы — тёмно-каштановые, уложенные в лёгкие волны — падали на плечи, скрывая усталость в глазах, которую она старательно маскировала под высокомерие. — ...И так они жили долго и счастливо, — Ребекка закрыла книгу с картинкой единорога на обложке и театрально вздохнула, будто только что закончила читать Шекспира, а не дешёвую сказку для пятилетних детей. На ней было струящееся шёлковое платье цвета лаванды с кружевными вставками на рукавах — вещь, которая подчёркивала её аристократическую бледность и светлые волосы, уложенные в лёгкие локоны. Она сидела в кресле напротив Кэтрин, закинув ногу на ногу, и смотрела на неё с выражением, которое можно было бы назвать «я тут пытаюсь создать семейную идиллию, а ты всё портишь». — И долго ты собираешься вербовать моих нерождённых детей этим... — Кэтрин сделала паузу, подбирая слово, которое бы максимально выражало её презрение, — ...этими нудными сказочками? Она вскинула идеально выщипанные брови, и в её голосе зазвенел тот самый сарказм, который пятьсот лет сводил с ума всех, кто имел несчастье с ней разговаривать. Ребекка улыбнулась — той сладкой, почти невинной улыбкой, за которой скрывалось тысячелетие опыта в семейных разборках. — Ох, поверь, когда этим милым созданиям исполнится четыре годика, ты от книжек отходить не будешь. Все дети любят сказки на ночь. Она захлопнула книгу, и звук получился слишком громким для этой тихой, почти музейной атмосферы особняка. — Вселенная удосужилась послать мне сверхъестественных детей, — Кэтрин откинулась на спинку кресла — тёмно-бордового бархатного монстра с позолоченными ножками, который, казалось, помнил ещё восемнадцатый век. — Нам, — раздался голос от двери. Клаус стоял в дверном проёме, облокотившись плечом о косяк и скрестив руки на груди. На нём была тёмно-зелёная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, чёрные узкие джинсы и кожаные ботинки на толстой подошве. Тёмно-русые волосы слегка взъерошены — он явно только что вернулся с очередной «прогулки» по городу, где, судя по запаху крови, который всё ещё витал вокруг него, устроил местным вампирам Марселя очередной тёмный вечер. — Именно на четырнадцатое февраля, — Кэтрин даже не обернулась. Её слишком раздражало видеть его лицо — точёное, с острыми скулами и голубыми глазами, которые могли быть одновременно ледяными и обжигающими. Она предпочла рассматривать узоры на мраморном камине, чем смотреть на отца своих будущих детей. — Потише оба, — Ребекка сказала строже, глянув на Петрову, а потом на Клауса. Её голос приобрёл ту самую интонацию, которая обычно предшествует большим семейным скандалам. — Ваши дети развиваются быстрее, чем у простых людей. Раз сердца уже так активно бьются... Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе. — Поэтому... — Ребекка пожала плечами, и лавандовый шёлк скользнул по её плечам, — на восьмой неделе, Катерина, жди привет от деток. Она улыбнулась — на этот раз без сарказма, с той странной теплотой, которая иногда прорывалась в ней, когда речь заходила о семье. Потом встала, поправила платье и вышла из гостиной, оставив Кэтрин и Клауса наедине. Дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая, как южный воздух перед грозой. Кэтрин чувствовала его взгляд на своём затылке — тот самый взгляд, от которого у нормальных людей подкашивались колени, а у неё подкашивалось желание придушить его подушкой. Она медленно повернула голову. Клаус смотрел на неё. Не на лицо — на живот. На её всё ещё плоский живот, который для неё самой казался огромным, распухшим, чужим. В его взгляде было что-то, чему она не могла подобрать названия — не ненависть, не желание, не презрение. Что-то другое. Что-то, от чего внутри неё всё переворачивалось. — Я видел многое, — заговорил он наконец. Клаус оттолкнулся от дверного проёма — движение плавное, хищное, как у зверя, который решил, что достаточно постоял в тени. Он подошёл к креслу напротив неё и опустился в него, не сводя глаз с её живота. — Но беременную Катерину Петрову в моём доме вижу впервые. Он растягивал слова, наслаждаясь каждым слогом, и в его голосе было что-то среднее между насмешкой и... чем-то ещё. Чем-то, чему Кэтрин отказывалась давать название. — Тогда ты должен благодарить меня, — Кэтрин хмыкнула, решив, что лучшая защита — это нападение. Она потянулась к мини-столику рядом с креслом, где стоял хрустальный графин с янтарной жидкостью и такой же хрустальный стакан. Её пальцы уже коснулись гладкой поверхности, когда... — Нет, — раздалось тихое, но твёрдое. Клаус перехватил стакан из её ладони быстрее, чем она успела моргнуть. Вампирская скорость — штука, к которой невозможно привыкнуть, особенно когда она используется против твоих желаний. — Алкоголь вреден для детей, — произнёс он холодно и сухо, ставя стакан обратно на столик с лёгким стуком хрусталя о дерево. Кэтрин почувствовала, как внутри неё закипает знакомая ярость. Та самая, которая помогала ей выживать пятьсот лет. — Твои дети — это два сверхъестественных монстра, — выплюнула она, глядя ему прямо в глаза. — Им алкоголь не повредит. Клаус поднялся. Одно движение — и он уже рядом с ней. Его пальцы сомкнулись на её шее — не сжимая, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала сталь, скрытую под этой хваткой. Он заставил её встать, приподняв за горло, и Кэтрин оказалась с ним лицом к лицу. — Никлаус. Голос Элайджи прозвучал как гром среди ясного неба. Он стоял в дверях — безупречный, как всегда: тёмно-синий костюм-тройка, идеально сидящий по фигуре, белая рубашка, серебряные запонки, часы на цепочке в кармане жилета. Тёмно-каштановые волосы зачёсаны назад, ни одной волосинки не месте. В его руках — бокал с янтарной жидкостью, но он явно пришёл не пить. Кэтрин почувствовала, как внутри неё разливается облегчение. Странное, почти абсурдное облегчение от того, что Элайджа здесь. Тот самый Элайджа, которого она обманывала столько раз, что сбилась со счёта. Тот самый, с которым у неё были отношения, закончившиеся так же быстро, как и начались, потому что Кэтрин Пирс не умеет по-другому. Тот самый, который сейчас стоял в дверях и смотрел на брата с той особенной спокойной твёрдостью, которая всегда работала лучше любого кинжала. — Она мать твоих будущих детей, — сказал Элайджа, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Клаус не обернулся. Он смотрел на Кэтрин, и в его глазах бушевала буря — ярость, желание, ненависть, что-то ещё, чему нет названия. Пальцы на её шее чуть дрогнули. Потом он резко отпустил её. Кэтрин рухнула обратно в кресло — не потому что не могла удержаться на ногах, а потому что так было проще скрыть дрожь в коленях. — В следующий раз я не посмотрю, что ты мать моих будущих детей, — процедил Клаус, нависая над ней. — Если посмеешь назвать наследие Майклсонов монстрами. Он выбросил эти слова, как приговор, и вышел из гостиной, даже не взглянув на брата. Дверь за ним захлопнулась. Тишина. Кэтрин сидела в кресле, глядя в пространство перед собой. Она слышала, как Элайджа поставил бокал на столик, как он приблизился, как его тень упала на неё. — Ты в порядке? — спросил он тихо. Кэтрин подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости — только то самое спокойное внимание, которое она так хорошо знала. — Я в порядке? — переспросила она с сарказмом, который был её единственным оружием. — Элайджа, меня только что душил твой брат за то, что я назвала его детей монстрами. Хотя, по сути, я права. Она поправила топ, одёрнула джинсы и откинула волосы назад — жесты, которыми она восстанавливала контроль над ситуацией. — Он не хотел причинить тебе вред, — сказал Элайджа, садясь в кресло, где только что сидела Ребекка. Его движения были плавными, размеренными — как у человека, у которого в запасе вечность и который никуда не торопится. — Выглядело иначе, — хмыкнула Кэтрин. Элайджа посмотрел на неё долгим взглядом. — Он боится, — сказал он просто. Кэтрин фыркнула. — Клаус Майклсон? Боится? Да он скорее сожжёт весь мир, чем признается в страхе. — Он боится не за себя, — перебил Элайджа. — Он боится за них. Его взгляд опустился на её живот — туда, где под тканью топа бились два маленьких сердца. Для вампирского слуха это было отчётливо — быстрый, сильный ритм, который не спутаешь ни с чем. Кэтрин тоже слышала их. Каждую ночь. Каждую минуту тишины. Они напоминали о себе постоянно — эти два крошечных барабана, играющих в её собственном теле. Она ненавидела этот звук. И не могла без него. — Ты тоже боишься, — сказал Элайджа тихо. Это не было вопросом. Кэтрин молчала долго. Потом медленно провела рукой по животу — жест, который она ненавидела в себе, но не могла контролировать. — Я пятьсот лет никого не боялась, — сказала она наконец. — А теперь... теперь я боюсь каждого биения их сердец. Каждого удара. Каждого дня, который приближает меня к тому моменту, когда они появятся на свет. — Это нормально, — сказал Элайджа. — Для меня — нет, — отрезала Кэтрин. — Я не должна была становиться матерью, Элайджа. Я создана для того, чтобы выживать. Чтобы бежать. Чтобы обманывать. А не для того, чтобы... Она замолчала, не договорив. В гостиной было тихо. Только часы на каминной полке отсчитывали секунды, и где-то вдалеке слышался приглушённый джаз с Бурбон-стрит — город жил своей жизнью, не подозревая о драмах, которые разворачивались в этих стенах. — Ты не одна, — сказал Элайджа. Кэтрин посмотрела на него. — Я всегда одна, — ответила она. — Даже когда вокруг толпа. Он не стал спорить. Они сидели в тишине — женщина, которая пятьсот лет бежала от всего мира, и вампир, который тысячу лет пытался спасти свою семью от самих себя. И между ними было что-то, чему нет названия — не любовь, не дружба, не вражда. Просто... понимание. Где-то наверху хлопнула дверь — Клаус явно не находил себе места. Ребекка что-то напевала в своей комнате. А в животе Кэтрин два маленьких сердца продолжали биться — быстро, сильно, неумолимо. — Знаешь, что самое смешное? — спросила Кэтрин, не глядя на Элайджу. — Что? — Я всегда думала, что умру в одиночестве. Что меня убьёт какой-нибудь охотник или сам Клаус. И это будет справедливым финалом для той, кто столько лет обманывала всех вокруг. Она помолчала. — А теперь я умру не одна. И это пугает меня больше всего. Элайджа смотрел на неё. В его глазах было что-то, чему она не могла дать названия. — Ты не умрёшь, Катерина, — сказал он тихо. — По крайней мере, не сейчас. Она усмехнулась. — Ты обещаешь? — Я никогда не даю обещаний, которые не могу сдержать. Кэтрин кивнула. — Это я знаю. Она поднялась с кресла — медленно, стараясь не делать резких движений, потому что последние две недели показали ей, что любое резкое движение вызывает ответную реакцию изнутри. Дети — её дети, чёрт бы их побрал — реагировали на всё: на её настроение, на голоса, на запахи. — Я пойду к себе, — сказала она. — Устала от семейных разборок. Элайджа тоже встал. — Если что-то понадобится... — Я знаю, где тебя найти, — перебила Кэтрин. — Ты всегда там, где нужно. Это твоя суперсила. Он чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Спасибо, — сказала она перед тем, как выйти. — За то, что заступился. — Не за что, — ответил Элайджа. Кэтрин вышла в коридор. Особняк на Рампарт-стрит был огромным — коридоры тянулись бесконечно, стены украшали картины в тяжёлых рамах, под ногами — паркет, натёртый до блеска. Она поднималась по лестнице, держась за перила из красного дерева, и чувствовала, как внутри неё пульсирует жизнь. Два сердца. Два маленьких Майклсона. Два проклятия, которые теперь стали её. На втором этаже она столкнулась с Ребеккой. Та стояла у окна, глядя на ночной город, и в свете луны её светлые волосы казались почти серебряными. — Жив ещё? — спросила Ребекка, не оборачиваясь. — Кто? — уточнила Кэтрин, останавливаясь рядом. — Никлаус. — А, этот. Жив. И даже не придушил меня окончательно. Ребекка усмехнулась. — Это прогресс. Обычно он душит до конца. — Знаю, — Кэтрин прислонилась к стене рядом с окном. — Я была в этом списке пятьсот лет. Они помолчали. Внизу, на улице, проехала машина, фары на секунду осветили сад перед особняком. — Знаешь, — сказала Ребекка, — я всегда думала, что ты просто эгоистичная сука, которая думает только о себе. — Спасибо за комплимент. — Но теперь... — Ребекка повернулась к ней. — Теперь я вижу, что ты просто напугана. Так же, как и все мы. Кэтрин посмотрела на неё. — Я не напугана, — сказала она. — Я в ярости. Ребекка улыбнулась — той самой улыбкой, которая у неё была, когда она понимала что-то важное. — Это одно и то же, Катерина. Просто по-разному называется. Она похлопала Кэтрин по плечу и ушла по коридору, оставив её одну у окна. Кэтрин смотрела на ночной Новый Орлеан, на огни города, на луну, которая висела низко над горизонтом, и чувствовала, как внутри неё толкаются двое. Слабо. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы понять — они здесь. Они живы. Они хотят жить. — Чёрт бы вас побрал, — прошептала она, прижимая ладонь к животу. И в ответ — ещё один толчок. Будто они слышали. Будто отвечали. Или ей кажется? Это же только вторая неделя, боже Катерина сходит с ума... думала Пирс. Кэтрин закрыла глаза. Где-то в глубине особняка Клаус метался по своей комнате, не находя себе места. Элайджа читал книгу у камина, делая вид, что его не касаются семейные драмы. Ребекка уже заказала ещё одну книгу сказок — на этот раз про принцесс и драконов, потому что «мальчикам тоже нужно что-то интересное». А в животе Катерины Петровой росли два маленьких Майклсона, которым было плевать на то, что их мать не хотела их появления на свет. Им было плевать на то, что их отец — тысячелетний гибрид с комплексом бога. Им было плевать на войну с ведьмами, на Марселя, на все интриги Нового Орлеана. Давина сидела на чердаке церкви Святой Анны, поджав под себя ноги, и смотрела на свечу, которая горела ровно, без единого колебания. Пламя отражалось в её глазах, делая их похожими на два тлеющих угля. Вокруг неё на полу были разбросаны листы бумаги с набросками — волки с красными глазами, филины, какие-то символы, которые она не могла расшифровать. Она рисовала их во сне, а просыпаясь, не помнила, как карандаш оказывался в руке. На ней была простая серая футболка с длинным рукавом и потёртые джинсы — одежда, в которой она чувствовала себя почти нормальной, почти человеком, почти той девушкой, какой была до Жатвы. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо, когда она наклонялась над рисунками. Марсель ходил туда-сюда по чердаку, и каждый его шаг отдавался глухим стуком по старым деревянным доскам. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник, который отсчитывал время до неизбежного взрыва. На нём была тёмно-серая толстовка с капюшоном, чёрные джинсы и высокие ботинки на шнуровке — обычная одежда для обычного вечера, если не считать того, что этот вечер был далеко не обычным. — Я уверен, это Майклсоны, — сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к Давине. Голос его звучал глухо, как будто слова застревали в горле. Давина подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее усталость от бесконечных проблем, которые эти древние вампиры приносили в её жизнь. — Тогда выгони их, — сказала она просто. Марсель резко развернулся к ней. Его лицо исказилось — не злостью, а отчаянием, которое он тщательно скрывал за маской уверенного лидера. — Я не могу, Давина! — Он сделал шаг к ней, остановился, сжал кулаки. — Клаус может убить меня. Он уже, якобы, решил преподать урок моим вампирам — что стоит делать во Французском квартале, а что нет. Ты понимаешь? Он хочет занять моё место. Украсть всё, что я строил с нуля годами! Голос его сорвался на последних словах, и в этом срыве было столько горечи, что Давина невольно поёжилась. Она поправила выбившуюся прядь, заправила её за ухо. В её жестах чувствовалась нервозность — пальцы чуть дрожали, когда она касалась волос. — Тогда у... — Они Первородные, Давина! — перебил Марсель, и в голосе его зазвенела сталь. — Их нельзя убить просто так! Не колом, не огнём, ничем! Давина вскочила с места. Движение было резким, почти агрессивным. Её глаза вспыхнули — буквально, в них мелькнул отблеск магии. — На твоей стороне самая сильная ведьма, и ты говоришь, что нельзя?! — воскликнула она, и воздух вокруг неё начал подниматься. Листы бумаги закружились по комнате, свеча замигала, тени на стенах заплясали. — Я пытаюсь помочь тебе, Марсель, а ты только отвергаешь эту помощь! Ветер усиливался. Волосы Давины выбились из хвоста и хлестали по лицу, но она не замечала. Она смотрела на Марселя, и в её взгляде было столько боли, сколько бывает только у тех, кто слишком долго сдерживался. Марсель поднял руки в примирительном жесте. Голос его стал мягче, почти нежным — тем тоном, которым говорят с ранеными зверями, пытаясь их успокоить. — Давина... — он сделал шаг к ней. — Спокойно. Давина замерла. Она смотрела на него, и постепенно ветер стихал. Листы бумаги медленно опускались на пол, свеча перестала мигать. Она выдохнула — длинно, с усилием, будто выдыхала не воздух, а саму магию, которая копилась внутри. — Я... — начала она, но голос сорвался. Марсель подошёл ближе. Его ладони легли ей на плечи — осторожно, почти невесомо, как будто она была сделана из тончайшего стекла. — Тебе нельзя много колдовать, — напомнил он тихо. — Помнишь? Давина кивнула. Она смотрела вниз, на свои руки, на рисунки под ногами, на тени, которые больше не плясали. — Да... — выдохнула она. — Я не хотела причинять тебе боль. Прости, Марсель. — Ты не причинила мне боль, — сказал он ещё мягче, почти шёпотом. — Я лишь говорю, чтобы ты меньше использовала магию. Тебе нельзя тратить силы. Ведьмы мечтают убить тебя, помни это, Давина. Я пытаюсь защитить тебя. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, от усталости. — Да, — она чуть улыбнулась, и в этой улыбке было столько благодарности, сколько не вместило бы ни одно слово. — Я понимаю. Марсель улыбнулся в ответ. Он убрал руки с её плеч, отступил на шаг. — Отдыхай, — сказал он. — Попробуй ещё раз. Может, увидишь что-то новое. Давина кивнула и опустилась обратно на пол, поджимая ноги. Она смотрела на свечу, и пламя снова стало ровным, спокойным, почти гипнотическим. Марсель вышел. На улице было прохладно — март в Новом Орлеане всегда обманчив: днём может припекать солнце, а вечером ветер пробирает до костей. Он быстрым шагом направился к своему штабу, когда его окликнули. — Марсель! Тьерри. Верный вампир, один из друзей Марселя — ну и его слуг, иного названия не находилось. Тьерри был в простой чёрной футболке и джинсах, волосы растрёпаны, дыхание сбито — он явно бежал. Марсель сразу насторожился. В его глазах мелькнул тот самый холод, который появлялся у него только в моменты реальной опасности. — Что случилось? — спросил он резко. Тьерри подбежал, остановился, переводя дыхание. — Мы нашли её... — Кого? — Марсель чуть нахмурился, не понимая, о ком речь. — Беременную вампиршу, — выдохнул Тьерри. — С Майклсонами. Катерина Петрова. Та самая, которая от Клауса бегала пять веков. Марсель замер. Его лицо не выражало ничего — абсолютная пустота, за которой скрывался ураган мыслей. — Она беременна от него, — продолжил Тьерри, видя, что Марсель не реагирует. — Близнецами. — Чего? — Марсель наконец подал голос. В нём было столько недоверия, что Тьерри невольно отступил на полшага. — Вампиры бесплодны. Они не могут заводить детей. Тьерри усмехнулся. Усмешка вышла нервной, почти истерической. — Она проводила ритуал, чтобы стать человеком на одну ночь. Наши вампиры узнали. Бедняжка хотела убить Клауса, а в итоге забеременела двойней. Марсель молчал. Долго. Потом на его губах начала расплываться ухмылка. Медленная, опасная, предвкушающая. — Что ж... — он наклонил голову набок, глядя куда-то в сторону.. Недалеко ведь гостиница. Должно быть Майклсоны, хотя Марсель и сомневался, засели там? — Надо бы навестить старого приятеля. Он развернулся и быстрым шагом направился к своему пикапу, припаркованному у обочины. Тьерри смотрел ему вслед. — Что мне делать с остальными? — крикнул он. Марсель уже открывал дверцу машины. На секунду замер, обернулся. — Следи за Давиной, — сказал он коротко. — Если что-то случится — ты знаешь, где меня искать. Новый Орлеан в марте напоминает старый склеп, который решили проветрить перед приходом гостей: пахнет сыростью, дешёвым джазом и невысказанными угрозами. Вечерний воздух, липкий и тяжёлый, затекал в открытые окна машин, принося с собой предчувствие бури, которая рано или поздно должна была стереть эту фальшивую позолоту с французского квартала. Марсель сидел в своём внедорожнике, сжимая руль так, что кожа на костяшках побелела. Его современный, мощный автомобиль казался инородным телом среди этих теней прошлого, но именно в этом и была вся суть Марселя Жерара — он был королём нового времени, королём, который построил империю на обломках, оставленных Майклсонами. И теперь эти обломки решили ожить и заявить права на престол. Он резко нажал на газ, направляясь к гостинице, где, по наводке Тьерри, должны были находиться «гости». Гул двигателя был единственным звуком, разрезающим тишину пустых улиц. В голове Марселя роились мысли, острые и колючие, как осколки разбитого зеркала. Клаус. Снова Клаус. Всегда Клаус. Человек-ураган, который не умеет просто войти в комнату — он должен её разрушить. А теперь ещё и эта новость о Петровой. — Беременна. От Клауса. Двойней, — прошептал Марсель, и его собственная ухмылка в зеркале заднего вида показалась ему хищной. — Ну и семейка. Как будто одного гибридного психопата миру было мало. Он затормозил у отеля так резко, что шины взвизгнули. Взбежав по ступеням, он ворвался в холл, игнорируя испуганный взгляд администратора. Номер, который он снял для «своих» гостей, был пуст. Идеально заправленные постели, нетронутые мини-бары, тишина, от которой звенело в ушах. — Проклятье, — выдохнул он, доставая телефон. Дисплей ярко вспыхнул, освещая его лицо, на котором сейчас не было и следа той мальчишеской улыбки, которую он демонстрировал Давине. Это было лицо лидера, который понял, что его обвели вокруг пальца. Его пальцы быстро набрали номер. — Марсель? — голос Давины из динамика звучал тонко и встревоженно. — Ты нашёл их? — Их там не было, — Марсель сказал, пребывая в глубоком недовольстве от своей же глупости. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Действительно, довериться Клаусу — одна из худших ошибок жизни, которую только можно представить. Он играет в прятки, Ди. В свои любимые тысячелетние прятки. Я проверил всё. — И? — послышался голос Давины с той трубки телефона. В её интонациях проскользнула нотка холодного упрёка, который Марсель ненавидел больше всего. — Марсель, ты говорил мне, что держишь их под контролем. Ты обещал, что город в безопасности. — Контроль над Майклсонами — это как попытка удержать ртуть голыми руками, — огрызнулся Марсель, выходя из отеля и направляясь обратно к машине. — Но я найду их. Они в городе, я чувствую их вонь на каждой улице. Катерина Петрова не из тех, кто умеет прятаться долго, когда ей нужно внимание... В этот момент на чердаке церкви Святой Анны воздух словно заледенел. Давина, всё ещё прижимая телефон к уху, почувствовала, как по спине пробежал неестественный холод. Это не был сквозняк. Это была магия — тяжёлая, древняя и абсолютно чужая. — Сомневаюсь, что Марселус способен на это, — раздался за её спиной бархатистый голос, пропитанный ядом и британским акцентом. Давина выронила телефон от неожиданности. Смартфон с глухим стуком ударился о деревянный пол, голос Марселя всё ещё доносился из динамика, превратившись в неразборчивое шипение. Она резко обернулась, и её сердце пропустило удар. — Ди? Эй, Давина! — голос Марселя в телефоне больше не имел значения. Он был там, внизу, в реальности, а здесь, в её убежище, стояла сама Смерть в дорогой рубашке. — Клаус... — при виде Майклсона Давина сделала жёсткое выражение лица, её скулы заострились, а глаза сузились. Она изо всех сил старалась не показать, как сильно дрожат её руки внутри широких рукавов серой футболки. — Как ты вошёл? Клаус вскинул брови с ухмылкой, медленно оглядывая юную ведьму Марселя. Его взгляд был оценивающим, почти хирургическим. С виду хорошенькая, маленькая девочка с испуганными глазами, но от неё так и веяло дьявольской натурой, скрытой под слоями подростковой обиды и колоссальной силы. Клаус почувствовал этот вкус — вкус Жатвы, вкус силы четырёх ведьм, запертых в одном хрупком сосуде. Он бы с удовольствием пошутил про то, что Марсель завёл себе комнатного дракона, но сейчас у него была другая цель. — Тайна Марселя под названием ведьма Клэр, — Клаус сделал медленный, грациозный шаг вперёд. Его движения напоминали танец хищника, который точно знает, где заканчивается невидимая черта. Он остановился ровно за дюйм до того места, где начинался защитный барьер, не дающий вампирам войти без приглашения. — Как негостеприимно. Я ожидал большего радушия от приёмной дочери Марселя... или как там он тебя зовёт? Своим секретным оружием? Маленьким чудом в перьях? Он наклонил голову набок, и свет свечей отразился в его глазах, придавая им пугающий золотистый блеск. — Ты не получишь это разрешение, — Давина сказала твёрдо, её голос окреп. Она расправила плечи, пытаясь казаться выше. — Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты сделал со своей семьёй. Я не позволю тебе войти. Никогда. — Да? — Клаус издал короткий, лающий смешок, который эхом разнёсся под сводами чердака. — Тогда поговорим так — свободно и без пристрастий. Какая жуткая атмосфера... — Он демонстративно оглядел чердак, кривя губы при виде развешанных рисунков и пыльных фолиантов. — Моя чокнутая мать и то бы поискуснее придумала декорации для заточения. Серьёзно, Давина? Свечи? Паутина? Ты же молодая девушка, а не персонаж готического романа. — Я не... — начала было она, но Клаус не собирался давать ей пространство для защиты. — Ты не доверяешь мне, я знаю. Это логично, — Клаус едва заметно опустил голову, якобы сочувственно кивнув. В этом жесте было столько притворной искренности, что Давину едва не стошнило. — Только вот... что насчёт опеки Марселя? Какая ужасная тема для разговора, так ведь? Мы оба знаем, что он любит тебя. По-своему. Как любят редкий антиквариат или очень острый нож, который можно спрятать в рукаве до нужного момента. Давина замолчала. Её дыхание стало неровным. Клаус попал в цель, и он видел это по тому, как напряглись её тонкие пальцы. — Он когда-нибудь отпускал тебя? Хотя бы за хлебом? — Клаус спросил наигранно, широко разводя руками, словно пытаясь объять всё пространство её тюрьмы. — Нормальные подростки любят тусоваться в шестнадцать, пить дешёвое пиво на набережной, совершать глупости, которые потом стыдно вспоминать... а ты бросила школу, сидишь на чердаке как принцесса в башне. Только вместо дракона у тебя Марсель, а вместо принца — пыльные холсты. Ты не говоришь ни с кем, кроме него. Ты уверена, что это «безопасность», а не «инвентаризация имущества»? Пауза затянулась. Клаус видел, как в глазах Давины закипает сомнение, перемешанное с яростью. Это был коктейль, который он умел готовить лучше всех. — А ведь скоро праздник, — Клаус наигранно посмотрел вверх, на тёмные балки потолка, словно вспоминая календарь, а потом снова резко перевёл взгляд на неё. — День всех женщин. Весна, цветы, люди на улицах, которые не боятся, что их сожгут на костре. Куча подарков, еда, музыка... Ты уже обсудила это с Марселем? Отпустит ли он свою драгоценную принцессу в этот злой, страшный мир хотя бы на час? Чтобы ты просто почувствовала запах настоящих роз, а не этой пыли? — Я не сижу в башне, Клаус! — Давина сорвалась на крик, и магия вокруг неё отозвалась мелкой дрожью оконных стёкол. — Это безопасность! Каждый ведьмак в этом городе хочет убить меня, чтобы забрать силу Жатвы. Марсель — единственный, кому я нужна живой! — Я не отрицаю, — Клаус беззаботно пожал плечами, засовывая руки в карманы джинсов. — Правда, будет грустно лицезреть отказ Марселя, когда ты попросишь его о такой малости. Ах да, он же всегда твердит о безопасности. Удобное оправдание для тюремщика, не находишь? Он сделал небольшую паузу, позволяя тишине давить на неё. Давина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор. — С наступающим, Давина, — сказал он почти ласково. — И кстати. В моих руках то, что не сможет дать тебе Марселус. Даже если он ограбит все библиотеки мира. Клаус медленно вытащил из внутреннего кармана куртки свиток. Это был тёмный, пожелтевший от времени пергамент, края которого были обожжены. На нём виднелись сложные, переплетающиеся письмена, выполненные на языке, от одного вида которого у Давины заныли зубы — язык Древних. Магия, которая исходила от этого куска кожи, была сухой и ядовитой. — Моя мать была великой колдуньей, — Клаус хмыкнул, видя, как расширились зрачки Давины. — Она была безумной, жестокой и ненавидела своих детей, но в искусстве магии ей не было равных. Это заклинание... оно сложнее, чем ты можешь себе вообразить. Оно учит контролировать то, что тебя разрывает. Учит быть не сосудом, а хозяином. Он покрутил свиток в пальцах, как фокусник. — Но Марсель не хочет, чтобы ты была хозяйкой, Давина. Ему нужен послушный инструмент. Что ж... — Клаус наигранно вздохнул. — Видимо, этот подарок придётся отдать кому-то другому. Кому-то, кто больше ценит свою свободу. Он резко развернулся на каблуках, демонстрируя полную потерю интереса к ней. Его шаги по лестнице звучали уверенно и ритмично. Давину пробрала ярость — чистая, концентрированная, неосознанная. Она вскинула руку, и тяжёлая дубовая дверь чердака с оглушительным грохотом захлопнулась прямо перед носом Клауса (хотя он уже успел выйти на лестничную клетку), едва не сорвавшись с петель. Засов задвинулся сам собой с таким скрежетом, будто его забили молотом. Она стояла посреди своего чердака, тяжело дыша. На полу валялся телефон, из которого всё ещё доносилось приглушённое: «Давина! Давина, ответь!». Она посмотрела на дверь, потом на свои руки. В ушах всё ещё звенел голос Клауса: «Отпустит ли он свою принцессу в этот злой страшный мир?». Давина опустилась на пол рядом со своими рисунками. Красные глаза волка на холсте, казалось, насмешливо смотрели на неё. Она знала, что Клаус Майклсон — лжец. Она знала, что он монстр. Но внутри неё, под завалами страха и верности Марселю, шевельнулась одна-единственная, обжигающая мысль. А вдруг он не врёт? В особняке на Рампарт-стрит тишина была почти осязаемой, тяжелой, как бархатные портьеры, которые Ребекка распорядилась обновить, словно новая ткань могла скрыть старые грехи. Софи Деверо чувствовала себя в этом доме как сапер на минном поле. Каждый её шаг по безупречному паркету отзывался в ушах грохотом, а взгляд Элайджи, который он бросил на неё перед уходом, всё еще жег спину. Он «простил» её — так он сказал. Но Софи знала Майклсонов: их прощение — это просто отсрочка приговора, которую они дают тебе, пока ты им полезна. Сейчас она была полезна как живой датчик, как магический фильтр для существа, которое не должно было существовать. Кэтрин стояла у кухонного острова, и в утреннем свете, падавшем из высоких окон, она выглядела пугающе хрупкой и одновременно смертоносной. Она наливала молоко, и тонкая струйка белой жидкости казалась единственным чистым пятном в этой комнате, пропахшей древней кровью и амбициями. — Что ж... может быть, ты хочешь узнать пол детей? — Софи сказала со вздохом, нарушая тишину. Её оставили здесь как элитную няньку, гарант того, что Катерина Петрова не решит вдруг вспомнить свои навыки пятивекового бега и не растворится в тумане Миссисипи. Кэтрин раздражённо вздохнула, не оборачиваясь. Звук льющегося молока казался ей оглушительным. В последнее время её тело выкидывало фокусы, от которых хотелось выть: это внезапное желание пить молоко, этот обострившийся слух, улавливающий даже копошение мышей в подвале. Она чувствовала себя захваченной изнутри. — Откуда мне знать, что ты не захочешь резануть меня по животу ножом? — Кэтрин наконец обернулась. Между ними лежал мраморный островок — холодная, белая преграда. Глаза Пирс сузились, в них плескался привычный коктейль из недоверия и готовности нанести удар первой. — Твои подружки по ковену уже пытались пустить меня на ингредиенты для кинжала. Ты правда думаешь, что я куплюсь на твое внезапное милосердие? Софи скрестила руки на груди, стараясь сохранять лицо. Внутри неё всё дрожало от осознания, что одно неверное слово — и эта женщина перегрызет ей горло, не взирая на «благородную» охрану в соседних комнатах. — Я не причастна к делам Селесты и Агнес, — отчеканила ведьма. — Я хочу спасти свой ковен, а не развязать войну, которую мы проиграем за пять минут, как только Клаус окончательно сорвется с цепи. — Селеста мертва, — бросила Кэтрин, и уголок её губ дернулся в хищной усмешке. — Не многие способны выжить после такого удара башкой о камень. Элайджа был... впечатляюще прямолинеен. — Я знаю, — Софи сглотнула, и Кэтрин всмотрелась в неё повнимательнее. В этом взгляде не было сочувствия, только холодный расчет. — Но речь идет о твоих детях. На твоем месте, со сверхъестественной беременностью и ведьмой под рукой, которая с легкостью может определить пол ребенка, я бы... попробовала. Просто чтобы знать, с чем имеешь дело. Кэтрин помолчала. Она ненавидела неопределенность. Пятьсот лет она выживала благодаря тому, что знала всё о своих врагах. А теперь её главные «враги» были внутри неё, и они росли с каждым часом, пульсируя магией, которая заставляла её вампирскую сущность сбоить. — Ладно, я согласна, — бросила она, словно делала великое одолжение всему миру. Софи чуть улыбнулась — профессионально, сдержанно. — Тогда ложись. На остров. Это не операционный стол, Катерина, расслабься. Кэтрин закатила глаза так сильно, что это почти причинило боль. Она отставила стакан с нетронутым молоком — внезапно оно стало казаться ей противным — и легла на холодный мрамор. Камень обжег спину через тонкую ткань топа, и она невольно вздрогнула. Софи подошла вплотную. Её пальцы, пахнущие полынью и солью, потянулись к шее, снимая кулон. Тяжелый серебряный амулет на цепочке замер над животом Кэтрин. Воздух на кухне словно сгустился, частички пыли замерли в золотистых лучах света. Софи прикрыла глаза, её лицо разгладилось, приобретая ту маску отрешенности, которую носят ведьмы, когда взывают к силе предков. — Scrutamini spiritum, revelate infantem. Sanguis ad sanguinem, genus ad genus. Ostende mihi quod in utero latet: Puer an puella, fatum declaret! Голос Софи вибрировал, входя в резонанс с тихим биением сердец внутри Кэтрин. Кулон сначала просто дрожал, как пойманная птица, а затем начал выписывать в воздухе четкие, почти яростные траектории. Сначала широкий, уверенный круг — мягкая, текучая энергия. А затем — резкий, рубящий переход в прямую линию, словно невидимый клинок рассек воздух. Снова круг. Снова линия. Кулон метался, цепочка натягивалась до звона. — Ну, что там? — спросила Кэтрин сухо. Она старалась дышать ровно, но её пальцы впились в края мраморного острова так, что на камне могли остаться трещины. Софи открыла глаза. Улыбка на её лице стала шире, приобретая оттенок искреннего, почти пугающего восторга. Она медленно надела кулон обратно. — Поздравляю, мамочка Пирс, — усмешка Софи была острой, как бритва. — У тебя двойня. Настоящий королевский набор. Буйный мальчик, в котором уже сейчас чувствуется характер Клауса — он буквально пытается вытеснить всё остальное своей энергией. И девочка... тихая, холодная, с твоим умом и хитростью. Она не борется, она выжидает. Кэтрин замерла. Она приподнялась на локтях, её взгляд упал на собственный живот. Там, под кожей и мышцами, скрывались они. — Двойня? — повторила она. Слово ощущалось на языке как пепел. — Да, да, ты не ослышалась, — Софи кивнула, отходя на шаг и наблюдая за реакцией Петровой. — И мальчик, и девочка. Идеальный баланс хаоса и стратегии. Майклсоны будут в восторге. Кэтрин промолчала. Внутри неё поднялась волна воспоминаний, которые она годами топила в крови и интригах. 1490 год. Болгария. Холодная комната и крик новорожденной Нади. Она помнила ту невыносимую, разрывающую боль — не физическую, а ту, когда её отец, человек, чей взгляд был холоднее льда, забирал ребенка из её ослабевших рук. Тогда она потеряла всё. Тогда она стала монстром, чтобы больше никогда не чувствовать этой пустоты. И вот теперь — снова. Только теперь отец — гибрид, а дети — сверхъестественные аномалии. — Я бы не радовалась, — отозвалась Кэтрин, её голос был лишен эмоций, как у покойника. — Двое детей — это в два раза больше шансов, что кто-то использует их против меня. Или что я сама сойду с ума. — Выбора у тебя нет, — Софи прислонилась к шкафу, рассматривая свои ногти. — Дети родятся. Клаус не позволит сделать аборт, увы. Он видит в них не детей, а наследие. Свою маленькую армию, которая никогда его не предаст. — Как предсказуемо, — Кэтрин легко соскользнула с островка. Её движения снова стали плавными и расчетливыми. — Никлаус и его жажда преданности. Он так и не понял, что преданность нельзя высечь из камня или вырастить в пробирке. Следующие несколько часов прошли в странном, томительном ожидании. Софи оставалась в доме, выполняя роль тени. Кэтрин слышала, как ведьма разговаривала в холле с Элайджей — их голоса были приглушенными, полными недомолвок. Элайджа благодарил её, его тон был безупречно вежливым, но Кэтрин знала, что за этой вежливостью скрывается приговор, если Софи хоть раз оступится. Вечером, когда сумерки окончательно поглотили Новый Орлеан, Софи Деверо покинула особняк. Она шла по узким улочкам Французского квартала, её шаги были быстрыми, нервными. Она не пошла в бар. Она направилась прямиком на кладбище Лафайет, туда, где тени были гуще, чем сама ночь. У входа в один из старых склепов её ждала фигура, окутанная мраком. Селеста. Живая, несмотря на то, что Кэтрин видела её «смерть». Магия ведьм Нового Орлеана всегда была сложнее, чем казалось вампирам. — Думаю, ты понимаешь, что нужно делать, — голос Селесты был похож на шелест сухих листьев. В её глазах горел холодный огонь мести, который не могли затушить века. Софи слегка помялась. Её пальцы судорожно сжимали кулон на груди. Она вспомнила Моник. Свою племянницу, которая погибла во время Жатвы и чья душа теперь томилась где-то между мирами. — Чтобы вернуть Моник, я сделаю всё, — сказала Софи твердо. В её голосе не было сомнений, только фатализм человека, который уже продал душу. — Хорошо, — Селеста сделала шаг из тени. Её лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете. — Когда дети родятся, их ждет смерть. Так сказала Она. Предки не допустят появления на свет существ такой силы. Они — угроза равновесию. Софи вздрогнула, но не отвела взгляда. — Не позволяй Майклсонам знать это, — продолжала Селеста, её губы искривились в подобии улыбки. — Пусть думают, что я мертва. Пусть празднуют свою маленькую победу. Время покажет, кто в Новом Орлеане заслуживает свободы, а кто — лишь забвения в безымянной могиле. Софи кивнула.